Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Я теперь… – словно в забытьи проихрипел он, – я им всем теперь хвосты прищемлю. Всем им, кто ее со свету сжить пытался. И жабу ту старую, и муженька этого трусоватого. Говорят, я – бес. Да это он бес, тварь жалкая. Такая жена ему досталась, из поруба его вытащила. А он ее от венца и бросил.

– Но она же ему мертвеницей виделась. Потому что у нее в подушке мертвая кость Балаболова и колечко его. Ты там бываешь – достань поклад! Сожги, и спадут с Романа чары.

– Вот еще! – фыркнул Ильян, пустив в темноту избы пучок огненных искр. – Теперь она моя. Я ее люблю.

– Если любишь, то дай ей жить, как люди живут. Ты ее погубишь только.

– Она моя. С тех пор как я ее узнал, со мной такое что-то делается… Елька, я не знаю, как сказать. В груди что-то… и бьется, и болит, и радуется. И так жалко ее. Я им отомщу.

– Вот бог наказал! Ильяшка! – Елеса схватила его за плечо. – Да мало ли тебе девок? Ты их сколько уже перещупал, чего в ней такого?

– Много ты понимаешь, ушастая! – отмахнулся Ильян. – Те девки… никто же не знал, кто я такой. Наши думают, я просто парень, те бабы, куда меня носит, своих мужиков сгинувших любят, а не меня. А Апракса – она знает. Знает, кто я есть. И все равно…

– Не может она тебя любить! Человек человека любит!

– А как же матушка? Она-то отца любит…

– Молчи! – Как недавно Апракса, Елеса зажала ладонью рот Ильяна, но он только отвел ее руку. – Вот бог наказал…

Огненный змий, влюблявший в себя девок одним своим появлением, впервые в жизни влюбился сам. Что там впервые в жизни – раньше Елеса и не думала, что он это может. Для любви надобно душу иметь, а откуда она у беса? Но ведь жалеть и сострадать умеет только душа! Кто на чужие страдания плюет, того и зовут бездушным. До сих пор Ильян был таким, иного от него никто не ждал. Но теперь – неужели Апракса поделилась с ним душой?

И, стало быть, Ильян раньше Елесы проведал, кто такой у них отец. Ну, знамо дело, на Ермолая-то Ильян в облике змия много раз смотрел сверху и все про него понял. И молчал! Но он прав: теперь Елеса поняла еще кое-что, чего не заметила в разговоре с матерью. «Кого еще мне было полюбить…» Агнея вышла за полуволка и тем привязала его к роду человеческому. Своей любовью. Теперь то же самое на глазах Елесы происходило с Апраксой и Ильяном. Что из этой связи вырастет?

Вот бог наказал…

Глава 4

Неуспех в поиске миловской колдовки так подкосил Феофанию, что она слегла. Если раньше, с самой Романовой свадьбы, на княжьем дворе царило тревожное ожидание неведомых бед, то теперь бояр, дружину и челядь охватило уныние: беды уже пришли. Обе княгини, старая и молодая, оказались больны и не выходили из своих покоев. Княжий двор, на краткое время получивший двух хозяек, теперь не имел ни одной, и заправлял всем отрок Богдалец. Каждое утро он передавал Игнату-ключнику повеления Феофании, от ее имени следил за работами, потом докладывал, однако Феофания выслушивала его довольно равнодушно, не входила, как прежде, во всякую мелочь. Кроме Богдальца, она допускала к себе отца Клавдия и Вивею. Оба внука каждый день приходили ее проведать, но она принимала их очень неохотно и сразу начинала жаловаться на усталость.

Все знали, что тому причиной. Огненный змий являлся каждую ночь и рассыпался искрами над теремом. Стрелять по нему после того первого раза больше не пробовали, опасаясь, что его ответный выпад сожжет и противников, и весь двор. Рваться в покои Апраксы тоже оказалось делом непростым: по косяку двери бежало пламя, веяло жаром, отталкивая людей.

Близились Платон и Роман Зимоуказатели14, луга и поля вокруг Плечеева покрылись снеговым одеялом, Ока встала, и по ней пролегли следы санных полозьев. Декабрь пролетит, а там Святки – страшное время, когда темный свет свободно проникает в белый. Этой поры ждали с ужасом, ожидая всеобщего крушения, и постепенно этот невысказанный ужас от княжьего двора расползался по Нижнему городу, по посаду и окрестным деревням. Колесо года никак не остановить, и каждое утро ближний круг, кто знал о змее, просыпался с мыслью: нужно сыскать средство избыть врага, иначе он избудет всю княжью семью.

В первые дни декабря, когда при свечах в расписанной палате подали завтрак, боярин Иерофей заметил, что Лексана с утра хмурая. Хмуриться ей было несвойственно, и боярин обеспокоился:

– Что с тобой, Лесенька свет мой Богуславна? Нездорова? Сон дурной видела?

– Сон видела, – подтвердила Лексана. – Будто захожу я в палату престольную, и Роман на столе сидит, нарядный такой, в шапке княжеской. Все наши бояре перед ним стоят, кланяются. А я смотрю на него и понимаю: да это не князь вовсе, а змий! Как, думаю, они не видят, – лицо вроде то, а вроде и другое, и глаза другие, и улыбочка такая блудливая! Сроду наш Роман Глебович так не улыбался! А тут он заметил, подмигивает мне этак: мол, помолчи, старуха, коли догадалась, не выдавай меня!

Иерофей не стал ее утешать: мол, сон пустой, не тревожься. Вместо этого он взял в кулак свою белую бороду с двумя черными полосами под углами рта и покачал головой:

– Как бы сон-то не в руку. Дождемся еще, что не одной Апраксе, а нам всем бес будет вместо князя являться.

– Ну а сам-то князь? – Лексана подалась к нему через стол. – Самому-то что – и нужды нет, что у его супруги что ни ночь огненный змий гостит, на перинах пуховых валяется, шутками разными забавляется? Я не знаю, что за блажь ему в голову ударила, что он со снятия венцов к жене не захаживал, но уж теперь-то, когда знает, что вместо него там змий угнездился! Чего дожидается? И сейчас не хочет о собственном добре порадеть?

Все это Лексана говорила мужу не раз, но Иерофей мог только развести руками.

– Я не желаю до такого дня дожить, когда змий нами всеми тут станет володеть!