Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

еще. Он и им давай про Спасителя рассказывать, а они лежат в кустах и слушают, только глаза светятся. Чаще всех один волк к нему приходил – крупный, красивый, сам серый, грудь белая. Бывало, старец сидит на завалинке, волк перед ним в трех шагах, и вроде как беседуют. Вот лето стало к концу заворачивать, настал Ермолай Ветряк13. Выходит старец рано поутру – что за притча! Сидит перед ним тот волк, рядом волчица лежит, а у нее между передних лап – дитя человеческое, младенец. На вид еще и полугода нету. Господи помилуй, думает старец! Никак звери в лесу дитя нашли, да проповедь милосердия вспомнили, не разорвали, устыдились и сюда принесли. Видать, девка родила беззаконно и в лес снесла. А волчица младенца мордой к нему подталкивает: бери, мол. Он и взял, в свою сорочку завернул, а у него их всего две и было. Думает: что делать, чем кормить? Уж видно, придется зарок нарушить, выйти из чащи, людей поискать, кому отдать. А те волки было ушли, глядь, опять идут, да ведут к нему козу! Коза дойная! Он и смекнул: для молока, значит. Доить-то он умел, в старом еще монастыре научился. Ладно, думает, поживу пару дней, погляжу, что будет. Младенец плачет, кричит, старец его нянчит, как умеет, да где ему уметь! Наконец укачал, на лавку уложил, сам стал на молитву. И вот приходит полночь, слышит – на лавке возня какая-то. Оборачивается: батюшки святы! Нет младенца, есть волчонок! Уже из сорочки выпутался, с лавки спрыгнул и к двери бежит. Старец перекрестился только, думает, бес его морочит. Тут в дверь с той стороны скребутся. Он отворяет – там та волчица. Волчонок к ней бежит, она ему куски какие-то сует. Поесть принесла, знать.

Старец до утра молился, просил господа бесовское наваждение отогнать. А утром смотрит – опять младенец у него на пороге лежит. Тут и смекнул: не его бес морочит, а дитя то – обертун! Ночью волк, а днем дитя. И не нашла его та волчица, а, видать, родила. Понял старец: нельзя это дитя людям отдавать, убьют его или назад в лес выкинут. Потому волчица ему и принесла: верила, что он-то позаботится. Они, волки, как увидели, что он дитя у себя оставил, целое приданое натащили: сорочек каких-то, рушников. Иной раз мокрое – видать, у баб отняли, что стирать на речку пришли. Так и зажили: днем старец дитя козьим молоком кормил, а ночью волчица ему мяса приносила. Старец его сам окрестил, имя дал Ермолай, по тому дню, когда его увидел. Думал, крещением снимет с него волчью шкуру, да не совсем так вышло: стал он уже не всякую ночь, а только на полонь оборачиваться. А потом, как дитя подросло и отроком стало, сыскал ему и наставника – батюшку моего, Ильяна Даниловича…

Агнея замолчала. Елеса тоже молчала, укладывая все услышанное в голове. Раньше она знала, что ее отца вырастил лесной инок Еразм, но не знала, откуда отрок у него взялся, – и думала, что это никому неизвестно.

– А ты когда узнала? – шепотом спросила она мать.

– А вот тогда, когда мы с ним оба сиротами остались и он ко мне по ночам в село захаживать стал. Сдумали мы вместе жить – тогда он и рассказал, что родила его волчица лесная и сам он, статочно, волком родился, а потом уж на день стал в человека оборачиваться. И волчицу ту он помнил, и братьев своих – волков. Они еще лет десять к нему в избенку приходили. С собой в лес водили, дичь ловить учили. Он говорил, тогда и научился языку звериному.

– Святые наши дедушки… – Елеса вообразила себе этот разговор юной девушки-сироты и парня, вовсе не имевшего родни среди людей. – Как же ты решилась? За волка… замуж пойти?

Агнея вздохнула.

– Ну а кого мне еще было полюбить? Одна я осталось, а он моего отца знавал. Собой был парень недурной, рослый, сильный, молчаливый, взгляд сумрачный, в глазах огонь… Ну а девка… Сама знаешь. Ей чем жених чуднее, тем желаннее. Нравился он мне, ни на кого был не похож, я и думала: выйду за него, он меня разным хитростям-мудростям научит, каких мне без него никогда не превзойти. Так и стали жить: он меня мудростям учил, а я его… людскому житью. Ты не знала, каким он поначалу был. Как ты подросла, он уже совсем стал мужик как мужик. А что в полонь на волчьих лапах в лес убегал, так этого, кроме меня, никто не видел.

– Но как… – Елеса снова взглянула на мать. – Как могло выйти, что у пары волков родился человек, пусть даже и обертун?

Агнея глубоко вздохнула.

– Этого, статочно, никто не знает, – с колебанием сказала она. – Старец не знал и рассказать не мог. А вот батюшка мой…

– Что?

– Уже когда сам стал Ермолая учить-наставлять… Припомнил кое-что. Еще пока моя матушка девкой была, случилось некое диво. В Плечееве затеяли свадьбу играть, сын боярский жениться хотел. Да прямо на свадьбе жених волком обернулся и прочь убежал. Так и не воротился. Видно, сильные чары были наложены. Много тогда было об этом разговоров, матушка тоже слышала и запомнила: на всех супрядках об этом толковали. Батюшка мой мыслит: что, если волк, с которым старец беседовал, тот бывший жених и есть? Он в лесу-то себе в пару волчицу нашел, родил от нее щенят. А из тех щенков один-единственный в батюшку пошел, обертуном получился.

– Может, не единственный?

– Бог его весть, но Ермолай других таких, как он, не встречал. А тот старый волк долго еще к нему ходил повидаться. Лет пятнадцать. Потом исчез – видно, конец ему пришел. Такие обертуны живут столько, сколько им человеческого века было суждено. Вот, видно, изжил свой век в звериной шкуре.

Елеса молча сжала голову руками. Она знала, что родилась в семье ведунов. Знала, что отец ее – оборотень. Теперь выяснилось, что ее дед по отцу – вовсе не старец-инок, а волк лесной! Волк, рожденный сыном боярским и ставший зверем по вине чужого колдовства. Чему дивиться, если сама она уродилась с такими силами, что еще в юности превзошла свою мать. Могучие чары текли в крови двух поколений ее предков по отцу. А еще и со стороны матери у нее деды-бабки были