Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– отчеканила Лексана. – Феофания свет Ростиславна у себя в палатах затворилась и изволит помирать. Давно б уж или помирала, или в инокини шла. В Георгиевском для нее келлийка давно уж готова. Мать Валина всякую неделю меня спрашивает: где там наша княгинюшка, чего медлит? А княгинюшка и сама не живет, и молодой не дает! Заела ее век, и расцвести не дала! Но уж Роману свет Глебовичу я все выскажу!

– Нынче не выйдет – на лов они уехали. И он, и Всевушка, Ратимир с ними, и Ельдига тоже.

– Вот, опять! – Лексана всплеснула руками. – С самой свадьбы что ни день – на лову. Лучше бы гнездо свое стерег, а то пока он в чистом поле за серыми утицами гоняется, его лебедь белую черный ворон уволок.

Иерофей знал свою упорную, решительную супругу и не надеялся, что до завтра ее решимость ослабнет. Да и не особенно этого хотел: что-то делать надо, но непонятно что, и, главное, кто это должен делать, если не Роман? Не хозяин дома, где угнездился огненный змий, не муж княгини, к которой бес наведывается каждую ночь и занимает место законного супруга? При попытках говорить с ним об этом Роман хмурился и проявлял признаки досады, но Лексану этим было не напугать. Уверенную старуху трудно чем-то напугать – чего она еще не видела и кто что ей сделает? Лексана годилась Роману в бабки, но при этом сохраняла и гордую осанку, и решительную повадку, и ясность ума. «Жена у меня как из чиста золота отлита!» – и спустя сорок лет после свадьбы с умилением вздыхал Иерофей и, полюбивший младшую дочь боярина Богуслава однажды и навек.

***

Спасаясь от уныния княжьего двора, Роман уехал на лов и велел ждать назад дня через три-четыре. Имелся предлог: когда закончится Четыредесятница, пойдут святочные пиры, понадобится много дичи. Но, хоть такие ловы устраивались всякую зиму, все до последнего отрока понимали: Роман хочет бежать из дома, где бабка хворает, жена хворает, а к тому же еженощно является огненный змий, и никто не знает, что с ним делать.

Весь день ехали на север, собираясь ночевать в знакомом селе Глядееве, но добрые приметы обманули: к середине дня пошел снег, да такой густой, что сбились с дороги через лес и даже Ельдига, старший Иерофеев зять и наилучший в дружине ловец, не заметил, как свернули не туда. Ехали уже наугад, все сильнее тревожась о ночлеге и мечтая приехать если не в Глядеево, то хоть куда-нибудь. В первых сумерках наткнулись на луговину с тремя-четырьмя заснеженными стогами и обрадовались им, почти как плечеевскому детинцу.

– Как бы нам здесь не пришлось ночевать! – стирая с лица снег, крикнул Роману Всеволод. – В стогу все лучше, чем совсем в чистом поле.

– Нет, замерзнем! – прокричал в ответ Ратимир. – Коли сено, то и жилье какое-то близко!

Корнила, Всеволодов оружник, замахал руками, призывая всех к себе. Проехав к ближайшему стогу, он обнаружил за ним подстилку из ветвей, какая остается на месте стога вывезенного: ее еще не занесло, и видны были следы санных полозьев. Но и их заметало на глазах, и пришлось, запомнив направление, изо всех сил поспешать на усталых лошадях, пока хоть что-то видно.

Следы окончательно скрылись при въезде в лес, но через него, к счастью, дорога была одна. Проехав несколько верст, при последних проблесках серого света выбрались на реку и увидели справа на возвышенном берегу несколько избушек. К ночи задуло, начиналась метель, вихревые бесы, хохоча и забавляясь, швыряли людям в лицо щедрые горсти снега.

– Не знаю, что это за выселки! – прокричал Ельдига. – Но хоть сюда бы добраться. Вдоль реки поедем, авось не собьемся.

Держась вдоль жердевых огородок, уже в темноте доехали до деревни и ближайший двор нашли чуть не на ощупь. Когда стали стучать, им долго не хотели отворять. Наконец поверили, что ломятся не бесы и не разбойники, а сам князь плечеевский, и впустили заснеженную дружину во двор. На счастье гостей, изба оказалась довольно просторной, а из всей семьи здесь остались только четверо: хозяин с женой, младший сын-парень и старшая внучка-сирота, девчонка лет тринадцати (эта сразу забилась на полати, чтобы не попадаться под ноги чужим людям, и сидела там тихо, как мышь).

Когда Роман и Всеволод сняли заснеженные плащи и шапки, скинули толстые кожухи и остались в кафтанах, вытерли от снега лица и пригладили волосы, при свете лучин хозяин – приземистый широкоплечий мужик, на вид еще не старый, с окладистой пегой бородой и приятным добродушным лицом, – узнал их: видел в соборе, когда ездил в Плечеев на торг. Звали его Доброчай. Хозяйка его, шустрая старуха, такая же низенькая, носатая, со слегка перекошенным ртом, словно она все время ухмыляется с издевкой, от худобы и обилия морщин выглядела старше мужа. Полтора десятка гостей разместить тут было затруднительно, и хозяйский сын Гуляйка – парень лет двадцати, худощавый, на голову выше отца, такой же носатый, как мать, – повел отроков к соседям. Большого удобства им там ждать не приходилось: козы, куры и телята зимовали с хозяевами одной дружной семьей, – но все же поспят в тепле. Выяснилось, что деревня называется Зяблецы, и Всеволод захохотал: «Еще чуток, и мы бы насмерть зазябли, до ваших Зяблецов не добрались». Оказалось, что от своего пути в Глядеево дружина уклонилась верст на пять. В Зяблецах имелось только три жилых двора и еще один покинутый, но туда Доброчай идти не советовал: изба давно пустая, печь худая, тепла не держит. Да и пошаливает там…

Хозяева уже поужинали, но в печи осталась каша, приготовленная на завтра. Старуха засуетилась, принесла из голбца сала и стала живо печь блины. Князь с братом и двумя боярами накинулись на еду, как волки, глотая блины еще горячими, обжигаясь и смеясь. Над соломенной кровлей не шутя гудела метель, вихри молотили кулаками в задвинутую заслонку на оконце. Думать не хотелось, что с ними было бы, не найди они теплый ночлег.

Пока гости ели, вернулся Гуляйка и привел назад Корнилу и еще троих: мол, Язвец гостей принял, а к Мосею нельзя, у них Ваула сидит.

Эта весть явно поразила хозяев.

– Ваула сидит? – повторила старуха. – Откуда ж он там взялся?

– А вот пришел. Сидит в углу, как домовой, бормочет, а Мосей боится: сделается чужим