Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

более сильным – вонью паленой шерсти и плоти. Следы копыт, полозьев и рассыпанного сена уводили в лес – за шумом схватки никто не заметил, как насмерть перепуганная лошадь умчалась с поляны прочь.

Ильян обернулся на запах. В нескольких шагах на истоптанной земле лежало обгорелое тело – человеческое. Сплошь почерневшее, с краснеющей плотью в разрывах обугленного верхнего слоя, оно было так изуродовано, что даже не понять, мужчина это или женщина, не то что разглядеть лицо.

– Я так и знал… – прохрипел Ермолай, – что обертун. Ну, давай, Ильяшка, рубаху порви, перевяжи, а не то кровью истеку…

Беда знахарей – на себе самом раны заговаривать нельзя.

Глава 2

Со двора донесся вой – низкий и тоскливый. Агнея и Елеса вздрогнули и переглянулись, невольно вытаращив глаза: их пес не мог так выть. Бросив стряпню, обе выбежали на крыльцо, не одевшись. И увидели Балабола: огромный белый заяц сидел по-собачьи и выл, подняв морду к хмурому небу. Такой тоскливый и пронзительный вой не зря называется «как по покойнику» – в нем звучит ужас и бессилие перед смертью, схватившей жертву.

– Замолкни! – в испуге закричала Елеса: так и виделось, как на этот вой сбегается все Милово. – Что ты вопишь, что случилось?

– Беда бедовая, горе горькое! – завопил Балабол, утирая лапой слезы на морде. – Ермолаюшка, хозяин наш ласковый…

– Что? – разом взвизгнули Агнея и Елеса.

И Балабол завел в ответ:

Ново чудушко у нас да обчудилося,

Ново диво объявилося,

Велико несчастьице случилося!

Что же ты, кормилец родной тятенька,

Уж мы ждали-то, победные головушки,

Мы тебя домой по-старому, по-прежнему,

Уж мы день ждали по праведному солнышку,

Уж мы ночью-то по светлому по месяцу!

Не клонил сон наши младые головушки,

Уж мы сидели под косивчатым окошечком,

Выходили мы на широку на уличку,

Мы смотрели-то во чистоё во полюшко,

По путистой мы смотрели по дороженьке —

Не увидим ли ступистоей лошадушки,

Не прикатятся ли санки самокатные,

Не приедет ли кормилец родной батюшко;

И не могли дождать победноей головушки…

В первые мгновения опешив, Агнея с Елесой слушали погребальный плач, а Балабол исполнял его во всю голову: зажмурив глаза и подвывая.

– Прекрати, довольно! – закричала Елеса, чуть опомнившись. – Что случилось? Где отец? Где Ильяшка! Да говори же ты человеческим голосом, чудо ты… начудилое!

А тот продолжал свое:

Привез-то я к нам весточку нерадостну,

Крепко спит родитель-батюшка,

С крепка сну долго не пробудится.

Он не встанет на резвые на ноженьки!

Не приедет кормилец родной батюшка,

Домой в свое хоромное строеньице,

По-старому жить с нами, по-прежнему!

Нету душеньки в его да во белых грудях,

Нет во резвыих во ноженьках стояньица,

Нет во белыих во рученьках маханьица,

Нет во ясныих очах да мигованьица,

Уж застоялся-то речист язык в устах да во медовыих,

Добрым людюшкам на сдивленьицо,

Роду-племени всему да на сумленьицо,

Нам-то, бедныим несчастныим горюшицам,

На великую тоску да на досадушку!

Елеса переменилась в лице. Балабол, триста лет проведя на жальнике, на меже того и этого света, погребальных причитаний наслушался и мог так тянуть хоть до завтра. Спрыгнув с крыльца, Елеса подскочила к нему и схватила за ухо.

– Отвечай! Что с отцом, где он?

– На своей лежит он на заимушке, сам в кровавых ранах горько мается!

– На заимке? Он ранен?

Елеса перевела взгляд на мать; Агнея стояла на крыльце, бледная и испуганная.

– Надо бежать. – Елеса подошла к ней, иначе мать не услышала бы ее за причитаниями Балабола. – От этого чуда толку не добиться. Я побегу сейчас, а ты собери что надо и приходи.

Агнея кивнула. Елеса метнулась в избу, схватила кожух, напялила его на ходу и бегом побежала через село. Балабол мчался за ней, продолжая причитать.

Едва скользнув за первые деревья опушки, так чтобы ее не могли увидеть с поля, Елеса совершила прыжок вперед и дальше помчалась зайцем – только белое пятно хвоста мелькало.

Вот и заимка. Елеса выскочила на поляну, опять перевернулась, на человеческих ногах пробежала еще несколько шагов, закрыла глаза руками, приспосабливаясь к человеческому зрению. Опустила руки и огляделась, моргая. У избы помахивала хвостом лошадь, выпряженная из саней; сани тоже стояли тут, и на сене в них Елесе бросились в глаза бурые пятна подсохшей крови. Пятна были так велики, что у Елесы от испуга оборвалось бешено стучащее сердце. Шатаясь – так летела, что выбилась из сил, – она устремилась к двери.

Внутри было почти темно, но Елеса вернула «заячий глаз» и сразу увидела Ильяна, сидящего возле лавки. И вытянутое на лавке тело.

– Он жив? – выдохнула она. – Что случилось?

Ильян поднялся ей навстречу – голый по пояс, с кое-как намотанной окровавленной тряпкой на правом запястье, – подошел и обнял, как обычный брат сестру. На такие человеческие проявления он был способен редко, и Елеса бросила полный ужаса взгляд через его плечо на лавку. В груди было холодно при виде неподвижного тела.

– Жив, – глухо сказал Ильян ей в маковку. – Да больно ему худо.

– Что стряслось?

Не нарвались ли они на злого медведя, не успевшего залечь в спячку?

– Волчица… белая… оборотень. Напала на меня, хотела загрызть. Отец с ней дрался.

– И что?

– Одолели мы, да только она отца порвала сильно. Крови очень много потерял.

Елеса подошла и, осторожно сняв овчиное одеяло, осмотрела Ермолая. Ильян перевязал его, разорвав в лоскуты свою и его рубаху, из-за чего они оба остались полураздетыми, а прочую одежду с отца снимать не стал, только разрезал возле ран, чтобы намотать тряпье. Выросший в семье знахарей, огненный змий их умениям не владел, его дело было другое. Елеса было схватилась за щеки, но быстро опомнилась. Послала Ильяна за водой, велела растапливать печь. Пошарила в ларе – у Ермолая имелись кое-какие запасы зелий, которые он здесь же летом и собирал. Надо было промыть раны, сделать отвары для очищения и затворения крови. Кое-что придется зашить, и Елеса понадеялась, что Агнея захватит из дома все нужное. Должна захватить, ей не в первый раз