Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

чем был корень бед, Всеволод много думал об этом, и теперь ему уже не казалось удивительным, что Апракса в тот злополучный день винила Романа в своей гибели. Может, она вовсе и не перепутала их, Романа и змия. В сказках чего только не сделает витязь, чтобы спасти жену от злых чар, снять кожу лягушачью, достать из Нави. Роман, хоть и был молодец молодцом, сбежал от Апраксы. Она его из погребов глубоких вытащила, чужого тогда ей человека, – а он свою жену венчанную там и бросил.

Никого из родных не желая винить, Всеволод понял, в чем была их беда. И последние бабкины напутствия запомнил. Теперь он смотрел на Елесу с мыслями не о том, довольно ли она хороша собой и родовита для его жены, княгини плечеевской. О другом – сможет ли он быть с ней и за нее, что бы ни случилось?

Но нет такого блюда самовидного, чтобы в собственное будущее заглянуть. Однако, глядя в это миловидное и загадочное лицо, Всеволод уже чувствовал: эта девушка – внезапно обретенное сокровище. Еще утром он о нем не знал, а теперь не знает, как жить без него. В ней он обрел опору, хотя до того и не догадывался, что нуждается в опоре. А теперь в душу веяло неведомым ранее теплом, сердце раскрывалось, как цветок расправляет лепестки под солнцем. Никогда ранее не знал он столь отрадного чувства и даже вдруг на себя вчерашнего взглянул будто со стороны.

– Хотел я быть витязем удалым, как святой мученик Георгий, змия лютого зарубить, – тихо сказал Всеволод. – Того не дал мне господь. Апракса хотела змия вражды старой одолеть любовью к мужу. И ей чужая злоба крылья подрезала. Я… если сумею… сделать то, что ни она, ни Роман не сделали… Венец хранить, пусть бы сорок змиев передо мной встало… может, тем искуплю свой грех? Любить – оно иной раз труднее, чем змия воевать. Я было думал, что моя хворь – Каинова печать, а ты ее сняла простой закваской… Может, это бог знак мне дает, где я прощение найду. Но ты пойми, Елеся… нам легко не будет. Никто же не знает и знать не должен, что я – братоубийца и за это должен прощения искать. Нигде такого не было, чтобы князь Рюрикова рода на крестьянской дочери женился. И бояре, и люди все возмутятся… Еще поди, владыка Василий венчать запретит.

– Боишься? – с пониманием спросила она, чувствуя, как согрело ей душу его «Елеся» и «нам».

– После того, что было, чего уж мне бояться?

– Поклянись, что возьмешь меня в жены.

Всеволод выпустил ее руку, расстегнул кафтан, вынул золотой крест со сканью и мелкими каплями ярко-зеленого самоцвета-смарагда. Поднес к губам, глядя в глаза Елесе. Ощутил в этот миг, как словно мечом отсекло его прошлое, – и было того не жаль.

Глаза Елесы осветились радостью: она ему поверила. И эта радость так согрела сердце Всеволода, что он, не ожидая приглашения и не помня о своей «красоте», выпустил из пальцев крест, наклонился и нежно поцеловал приоткрытые в ожидании губы своей невесты.

Глава 2

– Сынок… ты же шутишь?

Иерофей говорил с мольбой и одновременно имел такой вид, будто пытается проснуться.

– Вот упрямая девка, еж ее за ногу! – выбранился Ратимир. – Княже, не надо тебе было самому ездить, я же знал! Говорил же – пошлем кого-нибудь… Давай ей отрока какого дадим, коли так замуж охота. Вон, Иванка Рябой все неженатый ходит, а его какие уже годы!

– Поздно, дядька! – ласково ответил Всеволод. – Я крест поцеловал, что женюсь, крест ломать не стану.

Был он весел, и мысль отдать Елесу какому-то Иванке была для него так же нелепа, как отдать отроку княжий стол и город Плечеев. Упомянув о кресте, он вспомнил, как целовал саму Елесу и как сладость того поцелуя пронзила тело и душу золотым солнечным лучом. Иванке? Отдать Иванке самое лучшее, что послал ему в жизни бог?

Иерофей застонал, а Всеволод засмеялся:

– Ну что ты, дядька, будто меня тому змию на съедение выбрали и на озеро ведут. Все женятся, и мне пора.

– Да на ком тебе жениться-то! Я уж думал, выберем княжну-красавицу, лебедь белую…

– Лебедь белая за меня не пошла бы. Помнишь, какой я недавно был? – Всеволод постучал пальцем себе по щеке, где еще несколько дней назад цвели «красные маки». – Не парень, а цветик лазоревый. Любая княжна от меня убежала бы за тридевять земель, только бы взглянула.

– Но теперь-то…

– А теперь я крест поцеловал. Вздумаю нарушить – опять расцвету. Нет уж, довольно с меня. Приказываю свадьбу готовить, чтобы до Великого поста успеть. Через день-другой поедем свататься и на сговор. Собирайся, батюшка-кормилец, с Лексаной Богуславной, моими теперь сватами будете.

Всеволод произносил эту речь, глядя на собравшихся в престольную палату бояр сверху вниз – с княжеского престола. Вчера в соборе владыка Василий покрыл его княжьей шапкой, и до ночи на княжьем дворе пировали. Перед народом новый князь предстал с чистым лицом, и, когда он в окружении ближников подъехал к собору и сошел с коня, по толпе пробежал гул восхищения – так красив был Всеволод в красном кафтане с золотым шитьем, с русыми кудрями, плавными волнами облегающими высокий гладкий лоб. Никто не стал бы спорить, что лекарка, сотворившая это своевременное чудо, заслужила самую высокую награду. Сегодня же Всеволод собрался в Георгиевский монастырь – помолиться и взять благословение у матери Валины и инокини Феодулии. Но сначала он объявил о скорых переменах всем боярам сразу – чтобы не было кривотолков.

– Что бабка-то скажет, – заикнулся Иерофей. – То есть инокиня Феодулия.

Всеволод только двинул бровями. При всем почтении он больше он нуждался в разрешении бабки на устройство своих дел. Сам дивился: после всех событий и особенно теперь, когда он смотрел на давних знакомых с высоты престола, он казался себе повзрослевшим лет на десять.

– А ты, кормилец-батюшка, передай Лексане Богуславне мой поклон и просьбу: пусть приготовит покои для новой княгини.

– Это какие же? Где Ростиславна жила или где Святославна?

Всеволод поколебался. Покои Феофании ему казались более почетными, но сам он теперь жил в Романовых покоях, а оттуда до Апраксиного терема было ближе и легче дойти.

– Апраксины. Там нет