Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

и глупое, а теперь, когда оно осуществилось, он чувствовал глупцом себя и не желал своим присутствием напоминать, что был против. Накануне дня венчания Алекся приехал в Милово и передал для Елесы целый ларь с подарками: платья, шуба на куницах, крытая красным шелком, украшения, красные вышитые цветными узорами башмачки. Все это было спешно сшито на княжьем дворе под присмотром Лексаны, работа в десять рук шла днем при солнце и ночью при свечах. В сельской избе еще ладно, но не мог же князь в собор ввести свою невесту, одетую в деревенскую поневу и шушку! Алексю с приятелями пригласили за стол, угостили медом и пирогами, вручили подарки: рукавицы, вязаные чулки, пояса, а самому Алексе – рубаху белого полотна.

И на другой день, на преподобного Макария Великого35, в воскресенье, Всеволод поехал за невестой. Ждать месяцами, как ждал Роман, он вовсе не хотел, тем более что впереди был Великий пост. В избе жениха с друзьями встретили нарядные девушки – все миловские, кто не просватан. Вот тут дьяконова Маруля пожалела о своей недавней удаче – вынужденная сидеть дома, пропустила такое зрелище!

– Что вы, девушки, поделывали? – спросил Всеволод.

– Приданое шили, постель настилали, все иголки изломали! – Асюха Тучка, самая бойкая из миловских девок, высыпала перед Всеволодом на пол несколько сломанных иголок. – Чем наградишь нас, князь молодой?

Девок наградили, постель вынесли и погрузили в сани. Хоть Елеса и не могла приготовить княжеское приданое, все необходимое у нее было: перина, подушки, одеяла, настилальники, укладка с разной тканиной, рубашками и мелкими подарками для родни и гостей. Девушки вывели из бабьего кута Елесу, уже одетую в привезенное вчера княжеское платье, но необутую. Все ахнули – и миловские, и плечеевские: так шло Елесе, с ее темной косой и темными бровями, к смугловатой коже красное, расшитое золотом княжеское платье, будто она родилась для такого! Красное шелковое очелье, на котором теперь сверкали не медные, а золоченые узорные дробницы с капельками красных самоцветов в серединке цветков. Сам вид ее среди девушек, одетых в черные поневы и белые шушки, ясно говорил: хоть она и той же рощи, а счастье-доля у нее особенная. Непривычная к такой роскоши, она ступала неуверенно и дрожала от волнения, но уже видна была в ней новая женщина, не деревенская, а та, что станет украшением княжеского дома. Всеволоду аж кровь бросилась в лицо от восхищения; он смотрел, чуть не открыв рот, не веря, что такая жар-птица села на плечо. Он не замечал ее неловкой походки в непривычно длинном платье, загрубелых от работы рук. Он даже не помнил, как всего неделю назад она сама убеждала его взять ее в жены. Уже казалось, что она всегда была для него предназначена и он всегда это знал. И вот – дождался.

Елесу усадили, Ильян и Дементиев младший сын Липатка надели ей на ноги привезенные расшитые башмачки. Выпив браги, родители Елесы еще раз благословили жениха и невесту. Ермолай держал совершенно черный, явно старинный образ, на котором нельзя даже было разглядеть, что за святой изображен. Плечеевцы косились на этот образ с удивлением и пренебрежением, зато Елесу вид его тронул до глубины души: это был древний образ с заимки, на который когда-то молился старец Еразм. Этим образом Ермолай передал дочери благословение посильнее своего – благословение его духовного отца, чья молитва вернее дойдет до бога.

Но вот Елесу укутали в белое покрывало, сваты вывели ее из дома, посадили в сани, туда же забрался Ермолай, Всеволод сел на коня.

Отцу невесты ездить в церковь не полагается, но Ермолай сказал, что сам будет оберегать свадьбу от всякого лиха. Про́клятая свадьба Романа всем была памятна, и спорить никто не стал. Сам вид Ермолая, еще более страшный из-за свежих шрамов на лице, говорил, что лучше его никто не справится. А что такая странная пара привлечет немало недружелюбных «немилых очей», было ясно всем.

Уже на Скотьем торгу кучковался народ. В городе многие не верили, что сегодня увидят княжескую свадьбу. Еще с неделю назад о женитьбе Всеволода и разговора не было! А тут вдруг пошли слухи, что он вот-вот венчается. Вот прямо завтра, истинный крест!

– Кто же невеста? – толковали в толпе.

– Да говорят, откуда-то из села.

– Чья же дочь?

– Да каких-то знахарей.

– Каких еще знахарей, ты что, дядя?

Мост через Баранец отрокам пришлось расчищать, чтобы свадебный поезд мог пройти. Дальше, через посад и Нижний город, по улицам Верхнего города к собору ехали между плотными рядами толпы. Народ удивленно гудел, разглядывал яркие боярские кафтаны, красавца-жениха на вороном коне, закутанную в белое покрывало невесту с ее важной свахой – дородной теткой Стефанидой. Были в толпе и случайные подруги Елесы – Ионка и Менадорья; вот кто удивился бы, узнай они, что в нарядных санях едет, чтобы встать под венцом рядом с князем Всеволодом, та самая «Авдотьица», которая влюбилась в него у них на глазах, в день Романовой свадьбы. Свадьба младшего из братьев Глебовичей затмила предыдущую. Апракса была княжеской дочерью и эта женитьба готовилась несколько месяцев; все знали, что к ней привело и почему старая Феофания благословила этот брак. Невеста же для Всеволода как с неба свалилась; все соглашались, что князю, взошедшему на отцовский стол, жена необходима, но ее внезапное появление как будто ниоткуда – даже родителей и дедов ее никто в Плечееве не знал, – казалось каким-то чудом. Но добрым ли? В толпе люди спрашивали друг у друга, кто она такая, но даже если кто-то и знал имя невесты – Елеса, Ермолаева дочь, – то оно ничего никому не говорило. Неудивительно, что почти все не верили в то, что видят свадебный поезд, пока под колокольный звон тот не остановился у ступеней Бориса и Глеба, и Алекся за руки не ввел Всеволода и Елесу в собор. Всеволода все знали в лицо и видели, что сегодня он – жених; невеста, скрытая под покрывалом, казалась кем-то вроде Елены Прекрасной из сказки, раздобытой где-то в Золотом царстве. И статочно, при помощи чудесного серого волка.

Пока шла служба, Ермолай оставался возле саней. Зато когда молодые вышли и Всеволод сел на коня, посадив княгиню новобрачную перед собой, Ермолай подошел и накрыл их обоих с головой медвежьей шкурой – «от немилых очей». Теперь они ничего не видели, и Алекся с его братом Славушей повели коня