Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

покажутся легкой добычей, а за правами дело не станет, все ведь родня, все Рюрикова корня. Еще передерутся, и все будет, как Феофания предсказала: разор и пепелища. Оживая понемногу, Всеволод затосковал: много лет в их семье было три человека, потом с Апраксой стало четыре, а теперь он остался один-одинешенек. Другого брата негде взять, но добрая жена снова сделает дом теплым гнездом.

– Пройдут сорочины – соберем лучших мужей, будем совет держать, пусть подскажут, к кому свататься.

– Свет мой, – сочувственно начала Лексана, – да ведь до тех пор тебе бы… цвести-то перестать.

– Скажи девкам, чтобы Богдальца позвали.

Богдалец пришел и тихо отдал поклон. Всеволод сразу отметил: сегодня тот особенно задумчив, но уже не так убит горем, как раньше, а как-то по-новому светел. В последние дни Всеволода немного брала оторопь в присутствии этого смиренного отрока; от одного взгляда его печальных голубых глаз накатывал страх божий и желание молить о милосердии.

– Спасибо, что позвал, княже. Я и сам хотел тебе поклониться на прощание. Будь с тобою бог, а я отхожу от места сего.

Всеволод этого не ждал, но не очень удивился: Богдалец потерял и Романа, и Феофанию, которым так преданно служил, а на княжьем дворе теперь было невесело. Зато огорчился: вот и еще один надежный друг его покидает!

– Уходишь? Ты слуга верный, я бы рад был тебя оставить в доме, – сказал Всеволод, чуть ли не впервые осознав себя единственным хозяином, которому отныне самому решать, кто будет с ним жить и ему служить, чтобы все в доме шло как должно. – Может, тебе пожалования за службу мало? Я добавлю.

– Что мне положено за службу, ты, княже, вели бедным раздать. А я не могу остаться. Есть у меня другой господин, ему я в первый черед службой обязан. Нарушил я волю его, за то поплатился.

– Что же это за господин? – Вот теперь Всеволод удивился. – Ты разве… другим каким князьям служил?

– Служил и я служу Царю Великому, Царю Небесному. Поставлен был я оберегать Романа Глебовича, да не снес суда над ним – было ему суждено погинуть при Ждиборе. Сошел я к нему, закрыл собою, за то был обречен в человеческом облике служить ему, как последний из холопов, все невзгоды с ним делить. Служил, оберегал… да суда божьего не избегнуть. Только хуже стало, еще и другие души едва не погибли от слабости моей. Но принял теперь Царь Небесный мое раскаяние, позволил вернуться в отечество. С тем покидаю стези земные. Да благословит тебя Господь Вседержитель, Всеволод Глебович, князь плечеевский…

Богдалец скромно поклонился, выпрямился… и пропал в мягкой вспышке яркого золотистого света. Будто посреди горницы возникло вдруг малое солнышко, и в него канула фигура отрока. Колыхнулся воздух, на миг повеяло теплом и каким-то необычайно сладостным духом, словно плеснуло откуда-то тихим нерушимым блаженством.

Всеволод невольно зажмурился... потом вздрогнул, как очнувшись. Показалось, что за время, пока он не дышал, прошли века. Прошла вечность. Но изумленное лицо Лексаны давало понять, что явление Богдальца, его речь Всеволоду не померещились.

Лексана встала с места, прошла туда, где только что стоял Богдалец, поводила руками по воздуху. Перекрестилась.

– Это мы что, с тобою, свет мой… ангела небесного видели?

– Да не мы одни его видели, – ошарашенно пробормотал Всеволод. – Весь двор сподобился… с тех пор как из Вронска воротились… То-то Роман говорил, откуль взялся этот Богдалец, никто его не весть, а служит, будто отцу родному. Роман его в первый раз увидел, когда с конем в бою упал. Говорил, кабы не Богдалец – зарубили бы его рязанцы. А вот и впрямь… Я сам видел: он в Георгиевском монастыре мне помог меч в церкви достать, а потом говорит, со двора не выходил.

– Да что же он тебя-то покинул! – Лексана всплеснула руками. – Теперь-то тебе подмога и нужна!

– Знать, это Романов ангел был, не мой. А я… Мне, видать, бог велит самому управляться.

– И что же ты?

– Я… – Всеволод потер щеку. – Скажи кому там, чтобы прислали ко мне Игната. Пусть наберет даров разных против прежнего вдвое, для той лекарки. И ты подскажи – чего им, девкам, больше всего иметь хочется, а? Каких-таких сокровищ?

– Больше всего? – Лексана посмотрела на него как на дурачка. – А ты не знаешь, свет мой?

– Откуда мне?

Лексана подошла к будущему князю, положила руку ему на голову, – он вопросительно смотрел на нее снизу вверх, – слегка пошевелила ему кудри и ласково сказала:

– Дитя ты еще!

***

О смерти князя Романа в Милове узнали на третий день Рождества. В неурочный час отец Евангел ударил в колокола; миловцы сбежались к храму, и с крыльца отрок, присланный Рагуилом, поведал черную весть: Роман Глебович и княгиня его, Апраксинья Святославна, в един день и в един час упокоились. Владыка Василий приказал служить по ним и всем крещеным молиться за спасение душ. Миловцы были потрясены и напуганы: чтобы молодой князь с молодой княгиней, только что женатые, враз умерли! Да на самое Рождество Христово! Тут же принялись спорить, добрый это знак или дурной…

Что случилось на самом деле, знали только в одном доме. Вернувшийся после рождественской ночи Ильян был вял и неразговорчив, лежал на печке, свернувшись, и даже не слезал поесть – и это в те дни, когда все только и знают, что сидеть за накрытым столом и ходить по гостям. Зная, что Апракса умерла и это сильно его ранило, Агнея и Елеса его не трогали и не расспрашивали. Но теперь, когда выяснилось, что вместе с княгиней скончался и ее муж, они растормошили Ильяна и заставили рассказать все как есть.

Но даже они не ожидали того, что услышали, – что князь погиб еще месяц назад, от руки своего же брата, и что весь этот месяц Ильян сам исполнял должность князя плечеевского – в то время как они тревожились о нем. Агнея онемела от возмущения, а Елеса сползла по стене печки и села на пол. Потом вскочила и набросилась бы на братца любезного с кулаками, да только теснота на печке драки не позволяла.

– Что ты натворил, чудовище! – закричала она, но опомнилась: сунется кто-нибудь в избу, услышит. – Ты со своей Апраксой… Ты Всеволода заставил своего же