Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

***

– Ой нет, не пойду я!

Впервые услышав от мужа, что за честь для нее уготовал новый князь, Лексана выпучила глаза и замахала руками. Быть княжеской свахой – почетно, сулит на весь век быть ему заместо матери, и любая боярыня бегом побежала бы, пока товарки не обогнали. Но не тогда же, когда бежать придется в село, на обычный крестьянский двор! Ей, дочери славного рода боярского, родной сестре игуменьи Георгиевского монастыря, становиться на одну доску с какой-то сельской повитухой! Сватать девку, которой в родном селе жениха не нашлось! Девка еще и знахарничает, а знахари все малость не в своем уме.

Предвидя это, Всеволод на другой день послал за ней. Лексана явилась, все еще ошарашенная: она поняла со слов Иерофея, что Всеволод поцеловал крест и обо всем сговорился с невестой и ее отцом, так что отступать нельзя, но себя в этом деле не видела. Однако Всеволод смотрел на нее ласковым молящим взором: нет у меня, сироты, ни отца, ни матушки родимой, теперь вот даже бабушки нет, один я, как сокол в небе, кого же мне просить посватать невесту, как не тебя? Не Вивею же звать, она бестолкова, и ступить не сумеет, как надобно! Это все Лексана признавала и заколебалась. Хоть честь сватать крестьянскую девку казалось сомнительной, тем не менее она не желала уступить ее ни Вивее, ни Улиане, ни Пелагее.

– Ин ладно, мать! – поддержал наконец Всеволода Иерофей, понявший, что выбора нет. – Ты погляди на него – глаза шальные, ему та девка в сердце уж запала! Я и сам в его годы тебя так полюбил, что хоть в воду бросайся.

– Так я ж не крестьянка!

– Ты, матушка, ее увидишь, поймешь, – сказал Всеволод. – Хоть Елеся и крестьянка, а чудо девка – статная, румяная, кровь с молоком. Не растеряется, вот увидишь. Княгиня из нее будет не хуже других.

– Княгиня… Елеса… Ермолаевна! – Лексана всем видом выражала нелепость такого случая.

Всеволод прикусил губу с видом насмешливым и упрямым. Лексана права: княгиню Рюрикова рода звали бы иначе. Елеса как с неба на него свалилась, но любая княжна уже казалась перед ней скучной и невзрачной.

– Что еще владыка скажет… – беспомощно, готовая сдаться, прибегла Лексана к последнему доводу.

Но владыка Василий без колебаний поддержал Всеволода.

– Ему эту невесту господь послал. Чтобы девку крестьянскую в жены взять, князю свою гордость смирить надобно, кротким сделаться, за добро без колебаний добром воздать, не различая званий. Отроку нашему превыше всех других надобно о своем спасении радеть, а спасения нет без смирения. Знаете сами, какой на нем грех, пусть и невольный. Только за смирение благодать господня даруется. Покажет Всеволод господу свое смирение – спасется. Смиренному господь все скорби в радости превратит, а главное, увидит, что готов князь претерпеть за искупление греха своего. Кротость есть совершенная любовь, а кто в любви – тот в боге. Господь говорил: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем: и обрящете покой душам вашим»34. Кроткий человек – чудо из чудес. Послал господь эту девку, дал ей мысль о таком браке стало быть, хочет спасения Всеволоду, средство для того посылает. Венчайся, княже, я благословляю.

У бояр оставалась последняя надежда: что инокиня Феодулия откажет в благословении такому браку. Если для нее, пока была она княгиней Феофанией, даже дочь Святослава вронского, Рюрикова рода, оказалась недостаточно хороша и не полюбилась, то чего ждать крестьянской девке! Об этой трудности Всеволод упоминал в беседах с самой Елесой; она не смутилась, а только усмехнулась и посоветовала ему назвать бабке имя ее матери. Тогда, сказала, «увидишь, что будет». Всеволод знал, что этими простыми словами в сказках предваряются чудеса, а от Елесы он и ждал чудес. И не ошибся. С инокиней Феодулией и матерью Валиной Всеволод встретился на ступенях Успенской церкви и там объявил, что выбрал невесту. Сказав, что «имя ее Елеса, она дочь Агнеи из села Милово», Всеволод был поражен действием этих слов: у Феодулии расширились глаза, будто она вдруг увидела нечто ужасное, лицо вытянулось, но губы сжались, и она быстро, как бы даже второпях, подняла руку для благословения, а потом пошла прочь без единого слова. Наблюдавшие это ближники были поражены более явно – такой сговорчивости от прежней непреклонной владычицы никто не ожидал. Всеволоду показалось, что само имя Агнеи так обожгло бабку, что та предпочла больше об этом не говорить и отстраниться от дела. По сути, обратилась в бегство. Да и то – она теперь инокиня, что ей до чужих свадеб?

Дней через пять после поездки Всеволода в Милово, в день Татианы Римской, туда явился целый поезд. Все жители села толпились на улице, когда к Ермолаеву двору проезжали двое саней и два десятка всадников – бояре в нарядных шубах, отроки на хороших конях. Поскольку старик Елизарей, Всеволодов крестный, уже умер, родителей жениха заменяли Иерофей с Лексаной. В избе их встретили Ермолай с Агнеей. Иерофей привез икону, обернутую рушником, встал с ней посреди избы, рядом с ним встала Лексана, держа каравай с солью, насыпанной в отверстие на верхней корке. Самим хозяевам было дивно видеть в своей простой избе таких важных птиц в ярких, шитых золотом кафтанах и платьях, в шубах на кунице и бобре, крытых шелком.

– Подходите, дети, богу молиться!

Подошли Всеволод и Елеса: он в красном княжеском кафтане, она – в деревенском праздничном наряде, в черной клетчатой поневе и белой шушке с тонкой красной оторочкой. Встали на колени на расстеленный рушник, сделали три земных поклона иконе в руках Иерофея. И миловцы – Дементий, отец Ираклид с Мирофой, Радила, – и плечеевские бояре смотрели на эту дивную пару, едва не открыв рты. Эта свадьба, в которую недавно никто еще не верил, обещала стать более удивительным событием, чем свадьба Романа и Апраксы. Не менее чудно выглядело и рукобитье – Ермолай с его страховидным лицом и угрюмым взглядом ударил по рукам с Иерофеем в расшитом малиновом кафтане и бобровой шубе – будто встретились Солнце-Князь и мрачный Кащей. Одна только Елеса могла рассмотреть, что в бороде Ермолая, в глазах под насупленными бровями таится веселая усмешка.

В дру́жки Всеволод выбрал Алексю, третьего Иерофеева зятя. Ратимир от этой должности отказался: он помнил, как перед миловскими старейшинами убеждал Елесу, что ее желание невозможное