Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

мой, ни к кому змии не летают. Змии, свет мой, туда летают, где любви нет. Где любовь есть, змею притулиться негде. А что в доме не было любви… то моя вина. Я не желала, чтобы Романушка к жене прилепился. От них, от рязанских, одни беды нам. Я между ними… остуду навела. Грех мой… да ныне я все грехи свои избуду. Господь меня простит… А тебе говорю, чтобы ты помнил. Где нет любви – туда проникнет змий. Мне не хватило… Я думала, из любви грех на себя беру… А это змий во мне уже угнездился, раньше того, что на огне летал. Засиделась я тут с вами. Давно надо было женить вас обоих да идти в инокини, как мне, старухе, положено. А я все власть покинуть не хотела, гордыня одолела. Вот и выкормила себе змия. На погибель…

Голос старухи еще понизился: сейчас ей сделалось ясно, как мало была виновата в чем-либо Апракса и какое великое зло она сотворила смелой молодой деве, что хотела растворить старую вражду в своей любви. Всеволод хмурился от тревоги и усилия не упустить ни одного слова.

– Я из мира ухожу, буду наши грехи замаливать – и мой, и Романа, и твой. И Апраксы. Я ее душу погубила, мне и отмаливать. А ты на столе останешься, чтобы все труды мои и дедов твоих прахом не пошли. Такой мой тебе наказ и последнее слово. Ты уж не дитя, тебе присмотра больше не надобно. Много я взяла на себя, гордыня меня одолела и злоба, за то я свою кару приму. А ты уж сам управляйся, на свой разум надейся, но и советом добрым не пренебрегай. И вот что скажу: выбирай жену с разумением, а как сыщешь, живи с ней в любви. Что бы ни случилось – будь за нее, чтобы она за тобой – как за стеной каменной. Тогда не будет дороги змию к сердцу твоему.

Старуха замолчала. Всеволод еще подождал, потом поднял голову и вгляделся в ее лицо. Потрясенный открытием, что корень бед вырастила Феофания, он растерял все свои прежние доводы. Но мужество и силы для покаяния сохраняли за старой княгиней право на его уважение.

– Благослови, госпожа… – севшим от волнения голосом прошептал он, еще не зная, как поступит.

– Благословение Господа Бога… – Старая княгиня едва шевелила губами, и Всеволод больше угадал, чем разобрал знакомые слова. – И Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божием Всеволоде… Ступай.

Всеволод медленно вышел из бабкиных горниц и остановился в верхних сенях. В теремах, где он с детства знал каждый закоулок, теперь не мог решить, куда идти. Каждый следующий шаг стал бы шагом в новую жизнь. Прежняя жизнь князей плечеевских уходила в прошлое. И в этой новой жизни он оставался один…

Глава 9

– Ну, как?

Всеволод поднял голову навстречу вошедшей Лексане, и она переменилась в лице. Оба они без слов получили ответ каждый на свой вопрос.

– Как маков цвет цвету, да? Не отрок, а цветочек лазоревый?

В глазах, в голосе Всеволода было насмешливое равнодушие. Тосковать и стремиться в иноки он перестал, но к собственному благополучию стал безразличен. На другой день после того разговора Феофания уехала в Георгиевский монастырь, и на днях отец Клавдий сообщил, что она приняла постриг и теперь зовется инокиня Феодулия. Недавно прошли девятины по Роману и Апраксе, и уже назначено было вокняжение Всеволода Глебовича: покрывание его княжьей шапкой, пиры и богослужения. Поговаривали, что дождаться бы сороковин, но сороковины приходились прямо перед Великим постом, и пришлось бы откладывать снова. А держать княжий стол пустым, имея в наследниках неженатого парня, и сами бояре плечеевские считали неразумным. Но ближники Всеволода понимали и другое: с таким лицом, на котором горит огнем змиево проклятье, не восходят на престол отцов и дедов.

Сегодня Лексана сходила на поварню, взяла там хлебной ржаной закваски, отослала к деду Фларю пошептать и сама намазала Всеволодовы пятна. Потом он сходил в баню, но, когда вернулся и остыл, пятна были на прежнем месте.

Вздохнув всей глубиной души, Лексана села. После отъезда Феофании она чувствовала себя единственной, кто мог по-матерински позаботиться о Всеволоде, но одной заботливости тут было мало.

– Да я… правду сказать, не очень-то надеялась. Что́ закваска – она у всякой бабы есть, да всякая не излечит. Видно, свет мой, тут дело не в лекарстве, а в лекарке.

Лексана помолчала и добавила:

– Надо, свет мой желанный, опять в Милово посылать. К этой… Агнее. Вивея мне про нее рассказала. Она ее двадцать лет знает.

– Богдалец говорил, ту закваску ему дала не старуха, а девка молодая.

– Так пусть опять съездит. Тут десяти верст не будет, да?

Всеволод не ответил. Лексана говорила дело, но она не знала того, о чем он сейчас вспомнил. Та мудрая девка в уплату за леченье хотела его в мужья. Мысль об этом вызывала у Всеволода снисходительную горькую усмешку: умная лекарка делала глупость, как малое дитя, что тянется к яркой игрушке, а уж он-то сейчас что за сокровище! Братоубийца, хоть и невольный, изуродованный хворью, только что отодвинул в сторону мечты сигануть в прорубь, засунув за пазуху камень потяжелее. И еще неизвестно, как все пережитое скажется на его судьбе.

Но миловская девка упрямилась, дары, которыми он пытался с ней расплатиться, отослала назад, все до последнего перстенька. Выходит, за лечение он ей вовсе не заплатил – не оттого ли хворь воротилась? Может, поэтому он опять превратился в «маков цвет», а не потому, что бог отметил его Каиновой печатью? Если бы бог его обличил, то лечись хоть птичьим молоком и молодильными яблоками – не поможет. Но раз Феофания признала свою вину, а владыка Василий разрешил ему не считать себя братоубийцей, то, статочно, надежда избавиться от хвори еще есть. Но захочет ли миловская девка снова дать ему закваски в горшочке?

– А тебе, мой свет, самому теперь надобно о женитьбе думать, – сказала Лексана, и Всеволод вздрогнул: так ее слова шли вразрез с его мыслями, хотя вроде бы были о том же. – На столе женатому надо быть, хозяйка в доме нужна, а ты уж не отрок юный. И тестя надо выбрать хорошего, чтобы подсобил, если что.

Она была права: владения отрока, без близкой родни и поддержки, многим родовитым мужам