Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Отвез я… тело мертвое… на Громовую горку, что близ села Приветово, в часовню Прокопьеву. Там лежит.

– А привези-как ты его назад! – Ельдига даже чуть взбодрился от такой удачи, от восхищения Богдальцевой сообразительностью. – Нет, стой, я сам с тобой поеду. И ни слова никому пока. Скажешь… да, один хрен, сейчас никто не глянет.

Богдалец кивнул, не удивившись и не спросив, зачем боярину понадобилась туша змия. Ельдига едва удержался от вопроса: «Ты что – знал?», но понадеялся, что все не так…

Выехали еще в темноте – Богдалец на санях, Ельдига верхом и с ним три отрока, тоже верхом. Пока добрались до Приветова, снегопад прекратился и стало светать. Село показалось пустым и тихим: после ночной службы и застолья все еще спали. У Ельдиги кружилась голова от голода и усталости: после дня строгого поста, после ночной службы он тоже едва успел от поросячьей ножки разок куснуть, чарку меда опрокинуть, пока не закричали, что, мол, молодая княгиня померла. Оттого эта поездка казалась неприятным сном, но он не хотел, чтобы она скорее кончилась. От мысли, что там ждет в часовне, слабели руки и ноги.

Когда выехали в поля, было уже почти светло, и часовню на горке увидели издалека. Ельдига немного знал это место: перед зажином ржи сюда собирались все жители Приветова и окрестных деревень, служили ради избавления от града и грозы, потом пировали на горке, а потом уж расходились жать. В иное время здесь никто не бывал. Богдалец правил через широкое поле, покрытое ровным, гладким снеговым одеялом, и Ельдига, следуя за ним шагов через десять, перекрестился: как на тот свет едет. За мертвецом, назад забрать…

У часовни Богдалец вылез из саней, привязал лошадь к крыльцу. Дверь была не заперта, но под нее снегу намело – едва отворили. Вошли, оставив дверь открытой. Кроме образа с пустой лампадкой, здесь ничего и не было. Только у стены стоял гроб.

– Это он. – Богдалец кивнул на гроб и перекрестился.

– Открой.

Богдалец со вздохом взялся за крышку, другой отрок помог ему. Крышку отставили в сторону. Ельдига с трепетом наклонился.

Не то чтобы он удивился тому, что увидел. За время поездки, еще раз перебрав все события и доводы, он почти уверился, что дикая догадка Ратимира была верной.

Никакой это не змий. Мертвым тот не смог бы сохранять чужой облик, а перед Ельдигой лежал Роман Глебович, которого он знал с рождения, крестины его помнил. Благодаря зимнему холоду разложение не коснулось тела, лицо почти не изменилось – только при жизни у Романа не бывало выражения такого ледяного спокойствия. Лицо было чисто, тело закутано в саван.

Ельдига перекрестился, зашептал Иисусову молитву – ничего другого на ум не пришло. Богдалец встал на колени и припал лбом к гробу.

– Прости, господин! – выдавил он сквозь рыдание, и Ельдига не разобрал, обращается парень к князю или к богу. – Не уберег я… Уж как старался… волю… нарушил… сам за тобой пошел… А все напрасно! Воли божьей не отменить!

Ельдига все крестился, растерянный, не зная, что делать. Было ясно: гроб с этим телом надо везти в Плечеев. Это было немногим лучше, чем доставить людям весть о конце света. И понимание, что хуже всех придется вовсе не ему, ничуть Ельдигу не утешало.

Глава 8

Гроб перенесли в сани и повезли в Плечеев. По пути разорили чей-то стог и прикрыли свой печальный груз сеном, чтобы раньше времени не привлекать внимания. Когда приехали, на посаде и в самом городе было уже довольно тихо: народ отдыхал после ночных празднеств и собирался с силами для вечерних гуляний, которых предстояло еще много. Только княжий двор пребывал в горе и растерянности. Тело Апраксы, уже обмытое и переодетое, лежало на столе в ее передней горнице, в окружении причитающих женщин.

Ой, ты открой-ка, невестушка,

Ой, свои очи те ясные!

Ой, посмотри-ка, невестушка,

Ой, во послед, во последний раз,

Ой, на свою милую… свекровушку,

Ой, на любезного да деверя,

Ой, на любых на подруженек!

– услышал Ельдига, войдя в нижние сени. У Апраксы в Плечееве не было никого, кроме родни мужа, и причитали от имени Феофании. Голос, однако, был не ее, причитала более молодая и голосистая плачея. Ельдига направился к покоям Романа, и всю дорогу его сопровождали вопли:

Ой, да посмотри-ка, невестушка,

Ой, какой праздник устроился,

Ой, да у милого ладушки!

Ой, посмотри-ка, невестушка,

Ой, во послед, во последний раз,

Ой, на высокий терем!

Ой, как стоит-то высокий терем,

Ой, как пустая пустынюшка,

Ой, как темница-то темная

Ой темная, невеселая

Без своей молодой пригожей хозяюшки!

Слыша это, Ельдига себя чувствовал ядовитым, как змей, – из-за новости, которую должны были исторгнуть его уста. Покойную княгиню звали взглянуть «на милого ладушку», недоумевая, куда же тот запропастился, и только Ельдига знал, что сам «милый ладушка» никогда уже на супругу не взглянет.

Как Ельдига и ожидал, все ближники сидели в Романовых горницах: Ратимир, Рагуил с сыновьями, Лобырь, Иерофей с другими двумя зятьями – Алексей и Воимиром. Здесь же был дьякон Арефа – владыка Василий прислал его для осведомления. Лица их делали вопросы излишними, на звук отворяющейся двери они с надеждой вскинули глаза. И все же Ельдига спросил, гася в себе последнюю искру надежды на ошибку:

– Не нашли князя?

Все разом покачали головами.

– Зато я кой-что нашел. Только вы моей находке не рады будете.

– Он… не живой? – Ратимир встал со скамьи.

– Мертвый… уже с месяц.

– Где?

– На дворе. В санях.

Все встали; Ельдига пошел первым. Сойдя с крыльца, кивнул отрокам, и те скинули сено с гроба. Сняли крышку. Богдалец перекрестился и осторожно откинул край савана с головы покойника.

Бояре столпились, разглядывая всем им хорошо знакомое лицо. Было тихо: все окаменели от изумления, недоверия и горя.

– Кто ж его? – едва веря глазам, пробормотал Алекся, с изумлением, что кто-то решился на такое черное дело.

Ни с того ни с сего, в собственном городе, в ночь Рождества Христова князь убит! Никто еще не понял, что произошло, казалось, князь каким-то злым чудом или умыслом погиб только этой ночью. Робко щупали гроб – убедиться, что не мерещится.

Ельдига тяжко вздохнул и отодвинул край савана еще ниже. Взорам предстала