Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Жан вовсе не считал, что рискует, вступая в единоборство с великими снегами ради счастья Мелиссы. Что думал об этом Ледок, так и осталось неизвестным, ибо только в конце весны, когда сошел снег, охотники фактории обнаружили далеко на юге то, что оставили от него волки и лисицы. Без тени страха Жан уходил все дальше в белый, заснеженный мир, к северо-западу от озера. Все вокруг заволокло густым призрачным покрывалом верховного индейского божества, и он не видел ни скал, ни деревьев, которые могли бы помочь ему сориентироваться. Пихты сгибались под тяжестью снеговых шапок, ели превратились в сгорбленные, темные фигуры, едва различимые за белесой пеленой снега. Казалось, весь мир беззвучно корчится от боли под его неимоверной тяжестью. В жутком безмолвии звучали лишь крики Жана, до неузнаваемости искаженные эхом. Время от времени он стрелял из винтовки в воздух, а потом долго, напряженно прислушивался. Отзвуки выстрелов доносились как будто со всех сторон, напоминая издевательский хохот духов, потом все вокруг снова заволакивала ватная тишина, а снег валил стеной и не думал прекращаться.

Наступил день, но в лесу стало лишь немного светлее, чем ночью. Потом Жан пересек озеро; ноги в снегоступах проваливались в рыхлый снег по щиколотку, и ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы сделать очередной шаг. Каждые полчаса он палил в воздух. С юга тоже доносились выстрелы, но Жан был уверен, что это стреляет Ледок, ибо звуки удалялись, становясь все слабее, пока не затихли совершенно.

За озером он снова углубился в лес. Здесь, среди могучих деревьев, эхо его призывных криков, уносившихся в темный лабиринт заснеженных ветвей и стволов, казалось слабым и бессильным. Поблизости не видно было никаких признаков жизни, и ни один звук не нарушал тишину, если не считать непрекращающегося шороха падающих снежинок. Где-то глубоко под пятифутовым слоем снега, поближе к стволам елей и пихт, скрывались четвероногие обитатели леса, спрятавшиеся от непогоды в снеговых пещерах, а птицы в густых ветвях и дуплах сидели, нахохлившись, дожидаясь конца снегопада.

В полдень Жан сделал привал и поел, а потом пошел дальше. Винтовку он повесил на правое плечо, чтобы шаг правой ноги сделался короче, потому что иначе, не имея перед глазами никаких ориентиров, он неизбежно начал бы кружить, как почти наверняка произошло с Диксоном.

С наступлением вечера снегопад усилился, и Жан выкопал себе в снегу укрытие, выстлал его пихтовыми ветвями и устроился на ночлег. Когда спустя несколько часов он проснулся и высунул голову из снега, оказалось, что его засыпало до подмышек. Чтобы выбраться на поверхность, ему пришлось снять снегоступ и использовать его как лопату. Стоя по колено в снегу, Жан вытащил из ямы свой мешок с припасами. Когда же, продев руку в одну лямку, он попытался взвалить мешок на спину, оказалось, что тот прогрызен с одной стороны! Жан сунул руку в прореху и даже застонал от отчаяния. Почти вся его еда была похищена и съедена — лишь тонкая струйка муки, скользнув по пальцам, запорошила снег. В мешке остался объеденный кусок грудинки и немного чая — больше ничего.

Стараясь справиться с паникой, Жан продолжил поиски. В спешке он разорвал прогрызенный мешок еще сильнее, но нашел только крошки от сухарей. На куске бекона остались следы зубов, крошечных, но острых как бритва; этого было достаточно, чтобы понять, чтó случилось. Пока он спал, норка добралась до мешка и лишила его запасов еды.

Вновь вооружившись снегоступом, Жан спустился в яму и принялся яростно копаться в снегу, отбрасывая в сторону ветки пихты, служившие ему постелью. Норка — зверек небольшой, она не могла съесть все, а значит, украденное спрятано где-то поблизости. В конце концов он добрался до замерзшей земли, но так ничего и не нашел.

Только тогда Жан перестал копать, развел костер, растопил немного снега для чая и подогрел кусок грудинки, закусив сухарными крошками. Всю муку, которую ему удалось отыскать в снегу и в швах мешка, он соскреб ножом и ссыпал в глубокий карман куртки. Муки набралось всего полпригоршни. Покончив со скудной трапезой, Жан надел снегоступы и направился в ту сторону, где, как подсказывало ему чутье, лежало озеро Бейн. По пути он продолжал звать Диксона и время от времени стрелял из винтовки. По его расчетам, озерного берега он должен был достичь к полудню, но полдень миновал, начали сгущаться ранние зимние сумерки, а озера все не было. Уже в темноте он снова развел костер и съел две трети оставшегося куска грудинки. Горсточку муки в кармане Жан не тронул, оставив ее на крайний случай.

Ночь еще не кончилась, когда он проснулся и двинулся дальше. Страх, который он испытал в первые минуты, странным образом прошел, сменившись мрачным удовлетворением. Вот уже во второй раз он сражался со смертью ради Мелиссы, и это сражение оказалось не таким уж трудным. Жан боялся умереть от оспы, но мысли о смерти, которая грозила ему сейчас среди великих снегов, его не страшили. Напротив, он испытывал что-то вроде радостного волнения и даже предвкушал свой конец. Ведь если он умрет, то ради Мелиссы, которая всегда будет помнить о том, чтó он для нее сделал.

Доедая остатки грудинки, Жан решил, как поступит, когда придет его смертный час. На прикладе винтовки он нацарапает несколько прощальных слов, адресованных Мелиссе. Слова Жан нашел быстро. Их было всего четыре: «Я люблю тебя, Мелли». Он снова и снова твердил их, пока, пошатываясь от усталости и голода, продолжал неверным шагом идти вперед, а вечером, остановившись на ночлег, даже начал вырезать кончиком ножа на прикладе ее имя.

«Завтра, — пообещал он себе, — я доделаю остальное».

Голод все сильнее терзал его, но муку Жан по-прежнему не трогал. Вместо этого он завалился спать, а утром как следует напился горячего чая.

— Буду шагать до вечера, — сказал он себе, выйдя утром в дальнейший путь, — и, если ничего не произойдет, разобью последний лагерь. Тогда и съем оставшуюся муку. Все равно по такому снегу никакой живности здесь не встретишь еще несколько дней.

Снегоступы ему теперь только мешали, и он бросил их, а потом бросил и одно из двух своих одеял, потому что тащить его на себе было слишком тяжело. Потом Жан сосчитал оставшиеся патроны: их набиралось десять. Один он тут же истратил, выстрелив в темное небо.

Но что это?! Эхо или...

Внезапно нервная дрожь пробежала по его усталому телу, но он справился с ней и, замерев, прислушался, не повторится