Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

ушли, а Мелисса и Камминс отправились спать, он почувствовал, что ослабевает напряжение, которое не отпускало его все время, пока остальные веселились и праздновали.

С самого начала Жан ловил себя на том, что по всему его телу распространяется какое-то странное ощущение, которое он даже не мог назвать; оно становилось все сильнее и спустя некоторое время приобрело вполне определенные черты и значение. Подавленность, которую он испытывал, с каждым часом росла, и Жан прилагал значительные усилия, пытаясь ей сопротивляться или, по крайней мере, не допускать, чтобы кто-то о чем-то догадался по его голосу или лицу. Еще никогда он не играл так, как в этот праздничный вечер. Скрипка жила в его руках, а голос звенел, как колокол, когда он подпевал диким лесным песням, которые горланили де Гравуа и Круазе. Исполняя «Танец карибу», он подпрыгивал так высоко, что почти касался кончиками пальцев бревенчатого потолка хижины, и все равно на его лице не было видно и следа праздничного возбуждения, а в устремленном на Мелиссу взгляде не вспыхивал радостный огонь.

И она заметила это — заметила и недоумевала. Каждый раз, когда никто не мог этого видеть, ее прямой, испытующий взгляд устремлялся к его лицу, но глаза Жана оставались тусклыми и пустыми, и это было очень тревожно и странно. Он совсем не походил на того Жана, который еще утром гонялся за ней в лесу на склоне горы.

А Жан и сам не знал, чего ему не хватает. Ловя ее взгляды, он механически улыбался, и сердце его трепетало от прелести этих розовых щек, блеска волос и бездонной глубины ясных фиалковых глаз, но лицо его оставалось непроницаемым, словно маска.

Когда гости ушли, Камминс присел к столу покурить, а докурив, отправился в свою комнату. Жан теперь ночевал в свободной комнате фактории; выждав немного, он потихоньку поднялся, снял с крючка шапку и куртку и бесшумно открыл входную дверь, стараясь не разбудить Мелиссу, которая ушла к себе полчаса назад. Он уже перенес ногу через порог, когда позади него раздался шепот — одно слово, произнесенное тихим, нежным голосом:

— Жан?..

Он обернулся. Мелисса стояла в дверях своей комнаты в пристройке. Она не раздевалась, ее волосы были по-прежнему уложены на голове мягкими кольцами, и в них сверкали алые стебли бакниша. Медленно, нерешительно Мелисса подошла к Жану и, положив руку ему на предплечье, взглянула в его напряженное лицо все с тем же вопросом в глазах.

— Сегодня вечером ты сердился на меня, Жан, — прошептала она. — Скажи почему?..

— Я вовсе не сердился на тебя, Мелли. Скорее наоборот, — ответил он и, взяв ее за руку, которая сжимала его предплечье, стал смотреть в темноту ночи.

В небе перемигивались бесчисленные звезды. Точно так же они мерцали в ту, другую ночь пятнадцать лет назад. Вдали над лесом вспыхивали бледные огни северного сияния, метавшего призрачные стрелы прямо в макушку мира под ту же протяжную, грустную музыку, которая ему сопутствовала, когда умерла та женщина. Одинокая и прямая ель-великан черным силуэтом выступала на фоне серебристого сияния, ее густая верхушка чуть покачивалась на ветру, словно подпевая далекой небесной музыке.

Жан то ли вздохнул, то ли негромко вскрикнул:

— Мелисса-Мелисса, ровно пятнадцать лет минуло с тех пор, как я пришел сюда через лес, пришел полуживой от усталости и голода. Я играл на скрипке твоей умирающей матери. Тогда ты была новорожденным младенцем, и... Клянусь, за эти пятнадцать лет я никогда не сердился на тебя. И тем более сегодня!

Он выпустил ее руку и решительно отвернулся, стараясь скрыть выражение, которое — он знал — предательски проступало на его лице. Позади себя Жан услышал негромкий, жалобный всхлип. Что-то с шуршанием упало ему на руку.

— Жан! Милый Жан!

Мелисса прижалась к нему, заставила обнять. Ее прическа рассыпалась, волосы волной растеклись по плечам. Звезды на мгновение отразились в ее глазах, в которых Жан видел прежнюю гордость и прежнюю любовь — любовь к тому, что много лет назад казалось ему лишь детским стремлением к дружбе, привычкой к удовольствию, которое дарили Мелли его сильные руки, подбрасывавшие ее к потолку, к его веселому смеху и шуткам. Это чувство взывало к нему сейчас, и Жан был не в силах сопротивляться. Как прежде, он крепко обнял ее за плечи. Его глаза заблестели; казалось, сама жизнь, вернувшись во всей полноте, расцвела румянцем на его смуглых щеках.

Все еще трепеща, Мелисса засмеялась счастливым смехом и запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя.

— Сегодня я не угодила тебе, — прошептала она. — Обещаю, я больше никогда не буду зачесывать волосы наверх!

Жан легко коснулся ее щеки поцелуем и убрал руки с плеч девушки.

— Никогда-никогда, Жан, если только ты меня не разлюбишь, — повторила Мелисса. — Спокойной ночи, братец Жан!

Через поляну, через редкую опушку, все дальше и дальше в холодную, мертвую неподвижность ночного леса уходил Жан от двери, которая отделила его от Мелиссы. Ее последние слова все еще звучали у него в ушах, щеки ощущали мягкое прикосновение волос, но понимание того, чтó означал для него этот день, быстро овладевало всем его существом, и сердце обливалось кровью.

Пятнадцать лет назад это было! Пятнадцать лет — и целую вечность. Остановившись, Жан поднял голову, и упавший на его лицо звездный свет выбелил кожу, превратив тонкие черты в неподвижную маску. Эта ночь была почти такой же, как та. Те же звезды, у которых полярный холод отнял всю нежность, смотрели на него, словно злые глаза, источая бледный, мертвенный свет. То же безоблачное темно-синее небо раскинулось над головой, те же вспышки северного сияния мерцали в бесконечности, издавая чуть слышное шипение, и те же деревья, которые в ту давнюю ночь, когда он явился на озеро Бейн, слышали его стоны и молитвы, стояли вокруг, равнодушные, темные.

Жан шел и шел, пока не добрался до места, где утоптанная тропа начинала подниматься, уходя в сторону от болот. С пронзительной ясностью он вспомнил, как, прижимая к груди скрипку, тащился через полузамерзшую трясину, теряя сознание от голода и боли в обмороженных ногах и ориентируясь на собачий лай, который, казалось, доносился с расстояния не меньше миллиона миль. Сейчас Жан сам свернул в болото; тщательно выбирая дорогу, он долго шел, пока не оказался у подножия скалистого хребта. Поднявшись на вершину, Жан остановился, чтобы взглянуть на расстилающиеся вокруг бескрайние и бесплодные северные равнины.

Вдоль границ этих равнин он шел тогда, презрев множество смертельных опасностей, которые ожидали его на долгом пути между индейским вигвамом и хижиной охотника. Он страдал от голода