Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Болезнь забрала больше тысячи жизней, а между тем миллионы людей, которые жили, танцевали и смеялись в том другом, большом мире, что начинался за границами диких земель, мало что знали о страшной трагедии — до них доходили лишь смутные слухи.

Фактория на озере Бейн пострадала меньше остальных торговых постов, если не считать Черчилла, откуда «красную смерть» отогнали к западу ледяные ветры, дувшие с просторов Атлантики. В конце снежного сезона пришло распоряжение компании назначить Камминса агентом вместо Уильямса, и Пер-и тотчас отправился на Фон-дю-Лак, чтобы доставить в факторию Эжена де Гравуа, избранного старшим над охотниками. Круазе оставил охоту на лисиц и занял место Мьюки.

Большинство перемен были счастливыми для Мелиссы. Жена Круазе оказалась доброй женщиной, к тому же проведшей детские годы в Монреале. Иовака, мать на редкость озорного Эжена-младшего и крошечной, но очень милой дочурки, и вовсе отличалась скромным и спокойным нравом. Эта красавица с годами становилась все краше и обаятельнее, что, по совести сказать, не часто бывает с полукровками.

— В ее жилах течет хорошая кровь, прекрасная кровь! — хвастался Эжен де Гравуа при каждом удобном и неудобном случае. — Ее мать была индейской принцессой, отец — чистокровным французом, а дед по отцовской линии был настоящий сhef de bataillon! [30] Чего же еще можно требовать?!..

Так впервые в жизни Мелисса открыла для себя радость общения с теми, кто был близок ей не только по крови, но и по духу.

Это общение, каким бы приятным оно ни было, нисколько не помешало ее отношениям с Жаном. Напротив, они стали еще ближе друг к другу, чем раньше. Те страшные, заполненные неизвестностью и тревогой месяцы, которые они пережили, изменили обоих и подарили им — соразмерно возрасту каждого — мудрость, которая чаще обретается в мрачные периоды катастроф, чем в годы благоденствия и процветания. Мелисса открыла для себя новый мир, в котором приятнее думать, чем действовать, и научилась иначе смотреть на вещи, которые ее окружали. Жизнь, этот самый суровый из всех наставников, обогатила ее знанием, которое зиждется на фундаменте горя, страха и смерти, и она стала старше, серьезнее, ответственнее, чем предполагал ее возраст; так обобщенный опыт предшествующих поколений заставляет индейских детей взрослеть раньше, чем юную поросль белой расы.

Даже в Жане она теперь видела не товарища детских игр или человека, чье единственное предназначение — заботиться о ней и развлекать. Он сделался мужчиной. В ее глазах Жан стал героем, который смело отправился в дальний путь, чтобы сражаться со смертельной болезнью, о которой в фактории нет-нет да вспоминали. Жена Круазе и Иовака под большим секретом рассказали Мелиссе, что он совершил самый настоящий подвиг, на какой только способен человек. И девочка с гордостью рассказывала о Жане индейским детям, прозвавшим его Человеком с Факелом. От нее не укрылось также, что он стал высоким, как Круазе, и теперь поднимал ее одной рукой с такой легкостью, словно она весила не больше сухой ветки.

Вскоре после возвращения Жана они возобновили учебу, уделяя чтению, счету и письму по несколько часов в день. Кроме того, он начал учить Мелли играть на скрипке. Теплые летние месяцы на озере Бейн были временем праздности, когда не нужно было охотиться, торговать, заготавливать запасы на зиму, и Жан полностью посвятил их обучению Мелиссы. Вскоре она уже одолела учебники, по которым он сам учился в Форт-Черчилле, и к середине лета взялась за книги, которые Жан штудировал в Йоркской фактории. По вечерам они писали друг другу забавные письма и обменивались ими через стол, а Камминс, дымя трубкой, снисходительно наблюдал за этим их занятием и принимался хохотать, когда они зачитывали ему свою переписку вслух.

Как-то вечером, настолько прохладным, что пришлось развести огонь в печи, Жан читал вслух одно из таких писем, когда Мелисса неожиданно воскликнула:

— Стой! Остановись здесь! Не читай больше!

Жан замолчал, но его глаза побежали по строкам дальше, и он прочел: «У тебя очень красивые глаза. Они мне очень нравятся». Кровь бросилась ему в лицо, он мучительно покраснел, а Камминс, заинтересовавшись, спросил:

— Что там? Что там такое? Ну-ка, прочти, Жан!

— Жан, не смей! — велела Мелисса и, вскочив со стула, обежала стол. — Я не хотела, чтобы ты это читал! — И, выхватив письмо у Жана из рук, швырнула его в огонь.

Жану было приятно прочесть такое — больше, чем он сам того ожидал, и в конце ответного письма он сделал такую приписку: «А у тебя прекрасные волосы. Я их просто обожаю».

С наступлением зимы Жану поручили снабжать факторию дичью, и он мог теперь больше времени проводить дома, так как вдоль границ Пустоши водилось много оленей и другой живности, которую удавалось добывать в любом количестве. Благодаря этому их с Мелли занятия шли регулярно, пока они не добрались до последних страниц последнего учебника — и до последних рубежей полученных Жаном знаний. Дальнейший путь они нащупывали не спеша, с осторожностью, словно исследователи, попавшие в неизвестную страну, но к исходу следующего лета все книги из ящика в углу хижины были прочитаны Мелли от корки до корки.

К этому времени на скрипке играла главным образом девочка, а Жан слушал, и его глаза каждый раз вспыхивали от удовольствия, когда он видел, с каким проворством и сноровкой ее маленькие пальчики перемещаются по струнам. Гордость и радость его росли с каждым днем, но однажды Мелисса заглянула в отверстие на деке и удивленно округлила свои алые губы, когда Жан резким движением выхватил инструмент у нее из рук.

— Excusez-moi, ma belle Mélisse [31], — со смехом сказал Жан по-французски. — Я хотел бы сыграть тебе одну новую штуку. Вот послушай!..

В тот же день он извлек из скрипки свой драгоценный сверток с письмами и спрятал в другом месте.

Этот случай, однако, разбудил в нем то необъяснимое, странное чувство, которое однажды заставило его отправиться в Форт-Черчилл и еще некоторое время владело им после возвращения на озеро Бейн. Чувство это больше не имело над ним прежней власти, оно почти угасло. Милосердное время смягчило прошлое, словно набросив на него дымчатую вуаль, сквозь которую уже не различались подробности, и Жан был счастлив. Но, как оказалось, он ничего не забыл.

Дикий северный край казался ему все прекраснее, по мере того как взрослела Мелисса. С каждым новым летом счастье Жана росло, а каждая новая зима делала его все полнее и совершеннее. Каждый нерв в его теле, казалось, пел и звенел от радости, когда он наблюдал, как