Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

мокрую снеговую кашу. Но в лесу снеговая тропа еще держалась, и Жан довольно быстро ехал по пути, проложенному агентом компании, который вернулся в Форт-Черчилл. Эта тропа проходила довольно близко к подножию хребта, на вершине которого он настиг миссионера, и спустя несколько миль пересекалась со следами тоббогана де Гравуа. Жан поднялся на хребет и, найдя место схватки, двинулся по следам француза и его маламутов. Под действием солнца и ветров следы почти исчезли, но, зная общее направление, Жан скоро спустился к озеру. Ему понадобилось совсем мало времени, чтобы убедиться: Эжен де Гравуа сказал чистую правду. Лед еще держался, и тело миссионера по-прежнему лежало в центре озера лицом вниз. Он был мертв.

Жану больше не нужно было гадать о смысле слов, сказанных Эженом перед расставанием. Пулевые отверстия на теле были хорошо заметны и сразу бросились ему в глаза. Так в маленьком тайном мирке, который он скрывал в глубинах души, поселился еще один образ, которому суждено было остаться там навсегда. Это было лицо маленького храброго лесного франта, который сейчас мчался со своей женой в далекую Атабаску.

Всю обратную дорогу в факторию Жан ехал медленно, упряжка двигалась чуть не шагом, поэтому на месте они были, когда уже стемнело. Мабалла приготовила ужин, но Камминс не садился за стол, дожидаясь своего приятеля. Увидев молодого человека, он смерил его внимательным взглядов. На губах Жана играла улыбка, а взгляд изменился. Не то чтобы в нем появилось нечто новое, скорее что-то прежнее исчезло. Начиная с этого дня в них больше никогда не вспыхивал яркий нервный огонь, придававший молодому человеку вид почти безумный. Теперь вместо тревожной подозрительности глаза молодого человека светились теплом и дружелюбием, которые раньше проглядывали в них лишь изредка. Эту сильную перемену в Жане Камминс почувствовал сразу, пока они ели бифштексы из оленины и, по обыкновению, разговаривали о маленькой Мелиссе и ее будущем.

Скрипка Жана тоже нашлась. Охотник-кри подобрал ее в снегу и принес Мабалле, а та отдала скрипку Камминсу. Он еще не кончил есть, а Жан уже снял инструмент с гвоздя и начал играть. Он не опускал смычка до тех пор, пока в фактории не погасли последние огни, а Камминс и девочка не уснули. Только тогда Жан отложил инструмент и подсел поближе к горевшей на столе керосиновой лампе. Убедившись, что Камминс и его дочь крепко спят, он осторожно снял со скрипки струны и, поднеся к свету, заглянул сквозь эфы [25] внутрь ее корпуса.

Бросив еще один настороженный взгляд в сторону похрапывающего Камминса (тот спал, отвернувшись лицом к стене), Жан просунул загнутую проволоку, которую использовал для чистки револьвера, внутрь скрипки. Проволока уткнулась во что-то мягкое. С третьей или четвертой попытки он зацепил это что-то и вытащил из-под деки небольшой цилиндрик, обернутый полинявшей красной тканью.

Еще несколько мгновений Жан сидел неподвижно, прислушиваясь к глубокому, мерному дыханию Камминса, потом развернул ткань. В руках у него оказалось несколько плотно исписанных листков бумаги, которые он разложил на столе, а чтобы они не скручивались, придавил с одного края скрипкой, а с другого придерживал рукой. Написано было по-французски. На части листков строки вывела неуклюжая мужская рука, причем слова набегали друг на друга так плотно, что между ними почти не было разрывов. Эти листки Жан почти сразу отодвинул в сторону, и они снова свернулись в трубочку, сами собой, как сжимается пружина. Оставшиеся листки он продолжал внимательно рассматривать, низко наклонившись к столу и время от времени тихо, прерывисто вздыхая.

Эти листки были исписаны женской рукой, а от бумаги все еще исходил едва уловимый сладкий аромат гелиотропа. Почти полчаса Жан вглядывался в написанные на ней строки, медленно читая слово за словом, пока не добрался до последней страницы.

От стены, где спал Камминс, послышался шорох, и Жан испуганно вздрогнул и вскинул глаза, но Камминс просто ворочался во сне. На цыпочках Жан бесшумно прокрался к двери, отворил ее и выскользнул в ночную темноту. На юго-востоке вставало над лесом красноватое зарево — вот-вот должна была взойти большая весенняя луна. Словно услышав чей-то таинственный голос, Жан повернулся к ней лицом и, чувствуя в груди новое, странное томление, вытянул вперед руки, в которых были зажаты скрипка и бумажные листки.

Впервые за всю свою одинокую жизнь он ощутил зов огромного мира, начинавшегося за границами дикого северного края, который был так хорошо ему знаком. И под влиянием внезапного порыва Жан прижал письма женщины к губам и, обращаясь к небу, проговорил жарким, срывающимся шепотом:

— Когда-нибудь я прийти к тебе, обязательно прийти! И маленькая Мелли тоже!

Потом он снова скатал бумаги трубочкой, тщательно завернул в выцветшую красную тряпку и, затолкав их обратно под деку, вернулся в хижину.

На следующее утро Камминс распахнул дверь и замер на пороге.

— Ну и теплынь! Снег и лед тают, Жан! Наконец-то весна! Думаю, сегодня можно будет убрать нарты и начать кормить собак рыбой.

С каждым последующим днем солнце вставало все раньше, день становился длиннее, а воздух — теплее. В нем витали сладкие запахи пробуждающейся природы, из лесной чащи доносились негромкие таинственные звуки — жизнь, очнувшись от долгой спячки под снегом, спешила взять свое, ибо северное лето коротко. Кукши и другие птицы с утра до вечера пели свадебные песни, прыгали с ветки на ветку, а то взмывали высоко в воздух, оглашая окрестности звонкими трелями. Вороны охорашивались на солнышке, а только что прилетевшие с юга крошечные юнко́ — серо-белые красавцы, мелькавшие в ветвях настоящими драгоценностями, — суетились, подыскивая места для гнезд. Почки на тополях набухли и, словно не в силах сдержать радость, лопнули, как перезрелые горошины, так что деревья окутались нежной зеленоватой дымкой. Матери-медведицы выбрались из берлог вместе с медвежатами, которым было всего несколько недель от роду, и учили их сгибать тонкие молодые деревца, чтобы добраться до нежных почек и молодой листвы. Лоси вернулись с крутых горных кряжей, где проводили зиму, а вслед за ними спустились в леса и стаи волков, кормившиеся за счет больных и ослабленных животных. Повсюду журчали ручьи, все еще полные тающего снега и ледяных обломков, слышались замирающие щелчки и треск прогретых солнцем камней, земли и древесных стволов, и каждую ночь зарево полярного сияния становилось все слабее, отступало все дальше и дальше на север.

Фактория постепенно оживала. То и дело из лесов приезжали охотники, но задерживались всего на несколько дней и снова возвращались к одинокой жизни в лесной глуши, закупив необходимые припасы и снаряжение. Уильямс был очень занят — готовил бухгалтерские книги