Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Потом он побежал.

Он забыл, что его нож остался валяться на поляне, забыл, что совсем рядом, возле костра, были люди и свежие собаки. Сейчас Жан мог думать только о том, что однажды уже видел, как нарты уносят от него ненавистного врага. Тогда их исчезновение наполнило его сердце горечью и жаждой мести. То же самое происходило и теперь, а главное, на нартах сидел тот же человек, который ускользнул от него в прошлый раз.

И Жан последовал за нартами, хотя от удара у него слегка кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу. Но с каждым шагом силы возвращались к нему. Впереди он слышал скрип полозьев по снегу и щелчки кнута над спинами вымотавшихся хаски. Эти звуки странным образом придавали ему уверенности и сильнее раздували пылавший в нем огонь. Стерев с лица кровь, которая теплой струйкой стекала из рассеченной скулы, Жан побежал размеренной волчьей рысью: сначала медленно, потом все быстрее, чуть раскачиваясь на бегу и прижав локти к бокам, как делают люди, привыкшие много и быстро передвигаться по лесам и горам. Так Жан мог бежать часами, отставая, когда упряжка прибавляла ход, и снова нагоняя ее, стоило собакам перейти на шаг. Неотвратимый, как Немезида, он порой приближался к нартам почти вплотную, если собаки ложились на снег, чтобы отдохнуть, и вставали только после гневного окрика и удара кнутом. Увы, Жану не хватало ни невозмутимого спокойствия Мьюки, ни хитрости де Гравуа. Услышав, что скрип полозьев и щелчки кнута начинают удаляться, он опустил руки и помчался во весь дух. Одно неодолимое желание владело им: как можно скорее настичь врага, стащить его с нарт и стереть все признаки жизни с ненавистного лица, чья ухмылка вот уже столько времени дразнила его из мира теней, по соседству с другим, светлым и радостным миром, где царила белокожая прелесть жившей в нем женщины.

Пока он бежал, ее образ снова и снова возвращался, становясь с каждым разом все отчетливее и ярче. Женщина просила, настаивала, взывала о мести, и в ее больших глазах сверкало пламя, а прекрасные черты искажала гримаса боли — последнее, что он видел, прежде чем ее оставила жизнь.

Сейчас Жан Торо почти слышал ее голос, который окликал его и требовал возмездия, умолял сомкнуть пальцы на горле мчащегося впереди чудовища, выдавить из него жизнь до капли. Этот голос заставил юношу забыть о здравом смысле и осторожности, оставив лишь одну мысль: враг близко — и в силах Жана до него добраться. И сердце откликнулось на неслышную мольбу тяжким стоном, вырвавшимся изо рта вместе с хриплым дыханием.

Жан не чувствовал, как мягко подается под ногами подтаявший снег. Низкие ветви деревьев хлестали его по лицу, но он не ощущал боли. Единственное, в чем он отчаянно нуждался, был воздух, больше и больше воздуха, и он бежал, широко раскрыв рот, жадно хватая сырой и холодный ветер, повевавший между стволами. Эжен де Гравуа — да и любой другой опытный охотник — назвал бы его дураком за то, что он пытается таким путем насытить свои легкие живительным кислородом, но эта мысль даже не пришла Жану в голову. Сейчас он думал только о том, чтобы не упустить врага, и напрягал все силы, стараясь бежать быстрее.

Скрежет полозьев по снегу делался между тем все тише, пока вовсе не смолк. Даже щелчки кнута замерли где-то вдали. У Жана давно кололо сердце от напряжения, но он все же собрался с силами для последнего рывка и помчался еще быстрее, но тут ноги его подкосились, и он рухнул ничком в снег, словно подстреленный на бегу олень.

Только теперь, когда он лежал, уткнувшись в снег расцарапанным, кровоточащим лицом, здравый смысл начал возвращаться к нему. Спустя какое-то время Жан кое-как поднялся на колени, все еще не в силах отдышаться после финального отчаянного рывка, когда он попытался догнать ускользающие от него нарты. Откуда-то из дальнего далека до него доносился чуть слышный шум, шепчущее эхо голосов людей, остававшихся возле костра. Праздник продолжался, и Жан понял, что никто не видел случившегося в темноте на краю поляны.

Способность соображать вернулась к Жану довольно быстро. Выпрямившись во весь рост, он некоторое время стоял в нерешительности, ощупывая рукой пустые ножны у пояса. Никакого оружия у него не было, но Жан вспомнил, как Мьюки отомстил за жену Камминса, и, сдвинувшись с места, упрямо зашагал по следу нарт. Он больше не задевал кусты и низкие ветви, а скользил между ними тенью, бесшумный и быстрый, как горностай, который преследует добычу, и каждый мускул в его теле, словно обретя новые силы, послушно и точно откликался на веления охотничьих инстинктов.

Когда лес кончился и началась равнина, слабо озаренная звездами, Жан заметил кровь в следах, оставленных лапами вожака упряжки. Равнина шла немного под уклон, и было хорошо видно, что примерно на середине ее вожак попытался свернуть с тропы, увлекая за собой остальных собак, и человеку на нартах пришлось пустить в ход кнут, чтобы заставить упряжку двигаться дальше. Вскоре на тропе появились и другие следы, указывавшие на то, что собаки окончательно выдохлись. Там, где снег был достаточно рыхлым, человек не ехал на нартах, а двигался рядом, снова садясь в них, когда тропа становилась утоптанной и ровной. Судя по отпечаткам его сапог с каблуками, за один раз он пробегал совсем небольшие отрезки пути, не больше ста ярдов, и после каждого такого пробега его собаки не бежали, а шли, вынужденные тащить дополнительный груз. Похоже, человек был слишком большим и грузным и ему недоставало выносливости. Это открытие исторгло тихий возглас ликования из груди Жана.

Силы его быстро восстанавливались, и он перешел на волчий бег: ярдов пятьдесят широким шагом, потом еще столько же — легкой рысцой. Миля за милей оставались позади, но впереди лежали еще долгие мили пути через нехоженый, дикий край, по которому упорно двигалась вперед усталая упряжка, неизменно остававшаяся вне пределов видимости.

Шло время, и звезды на небосводе начали бледнеть и гаснуть. Тени в лесу позади становились глубже, а там, где над горизонтом переливались всполохи северного сияния, появилась слабая серая полоска. До рассвета оставалось около трех часов.

Жан двигался теперь совсем медленно. Он снова дышал с трудом, и каждый вдох причинял ему физическую боль. Мокасины вязли в снегу, ноги от бедра до колена мучительно ныли, и казалось, что это ощущение рождается даже не в натруженных мускулах, а в костном мозгу. В довершение всего икры молодого человека начало сводить, и,