Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

— Миссионер из Форт-Черчилла! — изумленно повторил де Гравуа.

Потом, подняв голову, посмотрел на солнце, которое начинало пригревать, и задумчиво ковырнул мыском мокасина слой талого снега, прикрывавший лед.

— Озеро скоро вскроется, — сказал самому себе де Гравуа. — И миссионер отправится на дно. Наверное, так будет лучше всего.

Все еще покачивая головой, он вернулся к саням, чтобы направить маламутов обратно к лесу, но, спохватившись, снова выскочил на лед, подбежал к нартам убитого и перерезал постромки усталых хаски, а потом прогнал их несколькими взмахами кнута.

— Ступайте к волкам! — крикнул он на языке кри. — И не вздумайте появляться в фактории, иначе Эжен де Гравуа своими руками заживо спустит с вас шкуры и вырежет вам языки!

Когда Эжен вернулся к площадке на вершине хребта, он обнаружил, что Иовака варит кофе, а Жан, закутанный в меха, лежит у костра на подстилке из еловых веток.

— Видишь? Все как я сказала! — крикнула Иовака мужу. — Он живой!

Вот так и вышло, что возвращение Эжена де Гравуа в факторию оказалось еще более сенсационным, чем он надеялся, ибо он привез с собой не только красавицу-жену, но и едва живого Жана Торо, которого подобрал в горах. Несколько дней кряду Эжен упивался всеобщим интересом и чувством собственной значимости, однако он так и не сказал ни слова о мертвом теле, оставленном им на льду озера за лесом, да и хаски миссионера исчезли без следа, поэтому о судьбе, постигшей их хозяина, никто не догадывался.

[23] Тоббоган — бесполозные сани, использовавшиеся индейцами Северной Америки. Представляют собой несколько скрепленных досок с загнутым передком.

ГЛАВА X

Алый саркодес [24]

Сразу после Праздника карибу трапперы и охотники начали покидать факторию. Первыми отправились домой эскимосы. На второй день — в компании соплеменников с запада — отбыл к границам Пустоши Мьюки. Остальные разъезжались по одному — по двое, кто на восток, кто на юг. Человек десять медлили с отъездом до начала охотничьего сезона, который открывался поздней весной. Среди них были Эжен де Гравуа с Иовакой. Наконец и они решили сниматься с места; накануне отъезда охотник пришел навестить Жана. Молодой человек лежал на кровати в развале из меховых подушек и играл с Мелиссой, которую держал на руках Камминс. Некоторое время Эжен молча наблюдал за этой маленькой компанией, потом сделал знак Камминсу, и тот, поднявшись, подошел к двери, где стоял гость.

— Сегодня я уезжаю на все лето в Атабаску, — сказал де Гравуа вполголоса, — и мне хотелось бы поговорить с парнем один на один. Я должен сказать ему нечто очень важное, чего больше никто не должен слышать. Ты не против?

— Говори что хочешь, — пожал плечами Камминс, нимало не обидевшись. — Только, ради всего святого, не спрашивай у него про миссионера. Он все равно ничего не скажет.

Когда Эжен де Гравуа приблизился к кровати и сел, взгляд Жана выражал признательность гораздо более глубокую, чем могли передать слова. Молодому человеку было известно, кто подобрал его на перевале и привез в факторию. Кроме того, сейчас лицо маленького француза приняло такое таинственное выражение и оглядывался он так настороженно, словно боялся, как бы его кто-нибудь не подслушал. И сердце Жана поневоле забилось чаще. Несколько секунд Эжен, подперев кулаком подбородок, пристально смотрел на молодого человека с загадочной улыбкой. На его подвижной физиономии сменяли друг друга гримасы не менее красноречивые, чем слова. В конце концов де Гравуа пожал плечами, усмехнулся и хихикнул.

— Вот это была драка, доложу я тебе! — негромко проговорил он. — Один очень храбрый мальчик мужественно сражался с большим, сильным мужчиной. Ты храбрый человек, Жан Торо!

— Ты же не мог этого видеть! — воскликнул Жан. Совершенно непроизвольно он заговорил по-французски.

Эжен, сжав его худые пальцы, негромко рассмеялся, ибо был французом до глубины души.

— Видеть? Нет, ни я, ни Иовака ничего не видели, но то, что там произошло, было написано на снегу так же ясно, как если бы я видел все своими собственными глазами. И разве я не отправился дальше по тропе, которая спускалась с хребта к озеру, пока Иовака пыталась привести тебя в чувство? Разве не видел я на льду озера что-то черное, похожее на обгорелую головешку? И разве, когда я спустился туда, это не был труп миссионера из Черчилла? Ну, скажи мне, Жан Торо, разве не так все было?..

Издав сдавленный крик, Жан резко сел на кровати.

— Ш-ш-ш! Тише! — предостерег его де Гравуа, мягким нажатием ладони заставив молодого человека снова лечь. — Нет, я не стану говорить о том, что произошло там, на озере, но... Буквально вчера Пресвятая Дева послала мне вещий сон, который ты, наверное, тоже был бы не прочь увидеть. В этом сне говорилось, что миссионер умер. Через несколько дней придут весенние оттепели, озеро вскроется, и он утонет. И еще... — Эжен снова огляделся по сторонам и прошептал совсем тихо: — Если ты вдруг узнаешь о мертвом миссионере что-то, что покажется тебе непонятным, вспомни об Эжене де Гравуа!

Он поднялся на ноги и склонился над Жаном, глядя в его бледное, покрытое синяками и ссадинами лицо.

— Сегодня я отправляюсь в Атабаску, — закончил охотник. — И возможно, пройдет совсем немного времени, и ты, Жан Торо, узнаешь, что Эжену де Гравуа лучше никогда не возвращаться в факторию на озере Бейн. Если так и случится, ты всегда найдешь его между Фон-дю-Лаком и рекой Бивер — в краю, куда можно добраться за четыре дня, если ехать на собаках вдоль Пустоши, где растет самый густой кустарник. Только выбирай дорогу так, чтобы места, где водятся мускусные быки, были к северу от тебя, — тогда не собьешься с пути. — С этими словами он шагнул к двери, но на пороге замешкался и, обернувшись, с улыбкой пожал плечами. — Эжену де Гравуа хотелось бы знать, хорошо ли Жан Торо его понял?

И с этими словами француз вышел из хижины.

Когда Камминс вернулся, он обнаружил, что у Жана покраснели щеки и его лихорадит.

— Черт бы побрал этого Гравуа! — проворчал он. — Ты еще слишком слаб, тебе нельзя волноваться, а он... Что он тебе наговорил?

— Он мой друг, — просто ответил молодой человек. — Я любить его, как брат.

Через два дня после отъезда француза и Иоваки Жан оправился от болезни, которая оказалась непродолжительной, и уже вечером запряг собак Камминса. Последние охотники покинули факторию еще утром; весна приближалась, и их нарты тяжело проваливались в