Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Когда порядок был отчасти восстановлен, Мьюки и Пер-и занялись рычащими и изрядно покусанными маламутами, а погонщик в сопровождении людей Уильямса направился в контору. Звали его Эжен де Гравуа, и он был самым известным в о́круге Фон-дю-Лак охотником, которому компания выплачивала за сотрудничество дополнительную, хотя и не очень большую премию. О том, что Эжен добывает шкурок больше, чем любой другой охотник, знали даже малые дети; вот и сейчас на его нартах лежали огромные тюки, а сам он шагал к конторе с крайне самодовольным видом.

Обычно де Гравуа появлялся на ежевесенней встрече трапперов одним из последних. Авторитет француза среди охотников был чрезвычайно высок, чего нельзя было сказать о его росте. Имя де Гравуа гремело на огромных пространствах от Пис-Ривер на западе до Форт-Черчилла на востоке. В фактории на озере Бейн он всегда появлялся весьма эффектно, при большом стечении народа, чтобы лесные бродяги могли на него как следует полюбоваться, а заодно — позавидовать и восхититься. Да, в отличие от большинства охотников, де Гравуа был на редкость тщеславен, но этот его недостаток начисто перебивался безошибочным чутьем, интуицией и знанием диких земель. Все любили де Гравуа за щедрость, великодушие и отвагу рыси, и сам он тоже обожал буквально всех, не исключая самого себя.

Свой ранний приезд де Гравуа с великолепной небрежностью объяснил тем, что ему нужно как можно скорее попасть в Форт-Черчилл; там, дескать, его ждет не дождется молодая жена, которую он намерен отвезти к себе в хижину близ Атабаски. Щелкнув для пущего эффекта своим длинным кнутом, охотник намекнул также, что, возможно, нанесет на озеро Бейн еще один, более торжественный визит и что случится это примерно тогда, когда в фактории соберется как можно больше самой разной публики.

Жан Торо слушал его, слегка ссутулившись от смущения, столь сильно подействовала на него эта неприкрытая демонстрация собственной значимости и безудержное хвастовство. Француз, в свою очередь, разглядывал юношу с чуть снисходительной доброжелательностью, и никто из них пока не знал, какую важную роль Эжену де Гравуа предстоит сыграть в жизни Жана.

После приезда де Гравуа атмосфера нетерпеливого ожидания в поселке с каждым часом сгущалась. Целых полгода фактория оставалась крошечным, отрезанным от мира островком жизни, затерявшимся среди бесконечных диких пространств. Глубокий снег еще больше усугубил уединенность этого отдаленного уголка, так что жителям поселка порой чудилось, будто во всем мире не осталось больше ни единой живой души. Но вместе со снегопадами началась для них жаркая пора: трапперы разъехались в разные стороны, туда, где пролегали их охотничьи тропы и где среди глубоких топей, глухих лесов и каменистых распадков стояли одинокие охотничьи балаганы. Долгие шесть месяцев их короткие дни и длинные ночи были заполнены трудом, и они трудились не покладая рук, добывая для продажи драгоценные меха.

И все эти полгода в фактории царили тишина и покой. Поселок жил и дышал, но не более того. Для Уильямса и его немногочисленных постоянных работников это было время ожидания, но теперь все изменилось. Дыхание весны пробудило уснувший на зиму край, и трапперы стали собираться в обратный путь. Они снимали капканы, разбирали ловушки и, покинув свои временные пристанища на охотничьих тропах, запрягали собак в нарты, торопясь успеть до того, как растает снег и вскроется лед на реках и озерах. В тот же день, когда Эжен де Гравуа отправился к побережью Гудзонова залива, со складов в Форт-Черчилле прибыли на озеро Бейн товары компании — семь грузовых нарт, запряженных эскимосскими лайками. Они привезли ситец и муку, пятьдесят фунтов стеклянных бус, патроны, капканы и сотни других вещей, предназначенных для обмена на меха, которым вскоре предстояло оказаться в магазинах Парижа и Лондона.

Жан Торо выбежал встречать новоприбывших вместе со всеми. Нарты сопровождали семеро индейцев и один белый, и Жан протиснулся поближе, чтобы разглядеть его как следует. Он сразу увидел, что к поясу у этого человека подвешены две кобуры с револьверами, а из кармана торчит рукоять автоматического пистолета. Вне всякого сомнения, этот суровый субъект не мог быть миссионером; скорее всего, это был доверенный агент компании, готовый — и способный — защитить хозяйское добро от любых посягательств.

Убедившись, что это не тот, кого он боялся увидеть, Жан бросился обратно в хижину, чувствуя, как в сердце вскипает непонятная радость.

— Это не есть миссионер, Мелли! — выкрикнул он с порога и, сделав еще несколько больших шагов, рухнул на колени рядом с колыбелью девочки. Лицо его светилось улыбкой, вызванной, несомненно, только что сделанным открытием. — Неесть миссионер, ты понимать? Ты вырастешь добрый и красивый, как она, но тебя не крестить никакой миссионер. Он не приехать!

Несколько минут спустя в хижину вошел Камминс. Рукав его куртки был разорван в клочья и пропитался кровью.

— Эти эскимосские лайки — настоящие дьяволы! — проворчал он сквозь стиснутые зубы. — Они бы сожрали наших хаски живьем, если бы крепче держались на ногах. Помоги перевязать, а?..

Через мгновение Жан уже промывал Джону раны и бинтовал руку чистой тряпкой.

— Укусы не есть глубокие, — проговорил он и добавил, не поднимая взгляда: — Миссионер не приехать?

— Нет, — коротко подтвердил Камминс. — И почта тоже. Миссионер должен был ехать с почтальонами.

Он не заметил ни того, как задрожали пальцы Жана, ни испуга, промелькнувшего в его опущенных глазах. Впрочем, молодой человек быстро справился с собой и, закончив бинтовать прокушенную в нескольких местах руку, отправился вместе с Камминсом в магазин компании.

Следующим утром на нартах, запряженных некрупными, но злобными дворняжками, в поселок приехали с юга два индейца-чиппева. С этой минуты у Камминса почти не оставалось свободного времени, которое он мог бы уделить дочери. Снег быстро таял, дни становились все теплее, и со всех сторон в факторию прибывали припозднившиеся охотники. Мьюки и его команда, охотившиеся на западе Пустоши, привезли с собой огромные кипы шкур карибу и мускусных быков. В их нарты были запряжены хаски реки Маккензи — широколапые, цибатые [22] животные, которые тянули, как лошади, и скулили, как выпоротые щенки, когда на них набросилась стая эскимосских лаек и хаски местной породы.

Все тропы с запада, востока и юга вели теперь к фактории. К вечеру третьего дня после прибытия товаров компании постоянная грызня, неумолчный лай и вспыхивавшие то тут, то там собачьи драки окончательно нарушили дремотную тишину и покой поселка, которые стояли в нем на протяжении нескольких месяцев чуть не со дня смерти миссис Камминс. Лай и звуки грызни сопровождались громкой бранью и