Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

небе горели миллионы звезд и колыхались длинные бледные полотнища северного сияния, дым от костра поднимался вертикально вверх и только где-то очень высоко отклонялся к северу, повинуясь теплому ветру, который волшебство весны вызвало с далекого юга.

Пробравшись сквозь кольцо собак, Жан миновал сгрудившуюся у костра толпу и нашел свободный пятачок у огня. Отблески пламени играли на его блестящих черных волосах и отражались в глазах, когда, сев на один из хлебных ларей, он поднял к плечу скрипку и начал играть.

Это была совсем не та тихая, плавная музыка, которую он обычно исполнял для Камминса и Мелиссы. Дикая, заунывная мелодия, словно подслушанная у осенних ветров, разнеслась над поляной. Она взлетела над потрескивающим костром, над голосами людей и собак и затопила все вокруг странной и свирепой красотой, которая в одно мгновение поглотила все звуки. Казалось, все живое в Жане умерло. Голова его была низко опущена, и он не видел благоговейного изумления на лицах маленьких смуглых эскимосов, которые сидели кружком в десятке футов от него, не замечал в устремленных на него взглядах преклонения перед чудом, которое явила всем его скрипка. Жан знал только одно: все вокруг вдруг умолкло, погрузилось в тишину, и тогда он заиграл другую, исполненную спокойной гармонии песню, которая с каждым взмахом смычка становилась все прекраснее, пока в конце концов не превратилась в самую любимую его мелодию, звучавшую под крышей маленькой хижины в последние минуты жены Камминса.

Жан играл и играл, пока окружающая тишина не была нарушена другим звуком, низким, протяжным, словно его скрипке взялись подпевать все ветры Севера. Звук родился за пределами плотной толпы людей и делался все громче. К небу полетела песня, исполненная первобытной тоски и печали. Собаки в несколько десятков глоток подпевали скрипке. Это была оратория самой жизни, в которой слышались печаль и бесконечное одиночество, тронувшие и перевернувшие душу молодого человека, и он бессознательно вторил протяжным переливам звериного хора движениями своего смычка, но для остальных это было что-то находящееся за границами человеческого понимания, слишком далеко. Постичь красоту скрипичной музыки люди еще могли, но симфония могущества и тайны, которую обрушил на них Жан, повергла их в суеверный страх.

Камминс первым заметил произошедшую в соседях перемену. И чуть ли не единственный понял, чем она вызвана. Люди вокруг него невольно жались друг к другу и, стиснув кулаки, напряженно вглядывались в полумрак, где собаки, усевшись на собственные хвосты и задрав к небу острые волчьи морды, самозабвенно выводили древнюю песню страны, в который человек был чужим.

Кое-как стряхнув наваждение, Джон Камминс стал проталкиваться сквозь группу сидящих на снегу эскимосов поближе к Жану, на ходу выкрикивая слова лихой охотничьей песни.

— Хватит! Ради всего святого, хватит! — проорал он на ухо молодому человеку, когда оказался рядом с ним. — Не надо больше такой музыки! Сыграй нам что-нибудь быстрое!

Жан вздрогнул, словно внезапно очнулся от сна, и вскинул голову. Он тут же понял, как странно подействовала на людей его музыка. И смычок его запрыгал по струнам в ином ритме, извлекая из них быструю, лихую мелодию, а сам Жан принялся выкрикивать слова песни, хорошо знакомой всем, кто собрался на поляне:

Карибу, карибу!..

Жарим мы карибу!

На поляне над костром

Жарим мы карибу!..

Камминс тут же подхватил песню. Вопя во всю глотку и размахивая руками, он прыгал и вертелся возле костра в дикой матросской пляске. Спустя несколько мгновений наваждение пропало. Уильямс, Мьюки и все остальные тоже пустились в пляс, выделывая самые невероятные коленца. Скрипка в руках Жана выводила громкую, визгливую мелодию, перед которой невозможно было устоять, и вскоре вся толпа подпевала ей и подпрыгивала в диком танце. Собаки слегка попятились и, опустив головы, облизывались, принюхиваясь к доносившимся от костра аппетитным запахам. В какой-то момент Мьюки и трое индейцев бросились к костру, размахивая длинными шестами с крючьями на концах, чтобы перевернуть насаженные на вертела туши. Жир с шипением капал в огонь, нестройный хор голосов звучал все громче, и все громче играла скрипка, и вскоре громовой голос Джона Камминса утонул в этом хаосе звуков.

Тушу первого карибу уже дважды перевернули над огнем, и Мьюки с индейцами замерли в ожидании, зацепив шестами длинный вертел, опиравшийся на две крепкие рогатины, врытые в землю по обеим сторонам костра. Громкий шум поднялся выше, достигнув крещендо, и, как по команде, стих. Последовала короткая пауза, потом Камминс вспрыгнул на один из ларей с хлебом и взмахнул руками над головой.

— Тащи! — выкрикнул он во весь голос. — «Карибу, карибу!..»

Жан, раскрасневшись от волнения и жара костра, снова взмахнул смычком, и скрипка в его руках отозвалась пронзительными и дикими звуками, которые были еще громче, чем неистовый вопль толпы:

— «...Жарим мы карибу!!!»

— Тащи-и-и! — снова завопил Камминс.

И вновь грянула охотничья песня, известная всем от Атабаски до Гудзонова залива:

Карибу, карибу!..

Жарим мы карибу!

На поляне над костром

Жарим мы карибу!..

Камминс выхватил револьвер и выстрелил в воздух.

— Тащи!

Карибу, карибу!..

Белого карибу!

Жарим мы над костром,

С перцем и подливой!..

Эй, друг, не зевай,

Все готово — налетай!..

Последний куплет был заглушен громкими воплями. Мьюки и индейцы потянули за шесты, и жареная туша карибу свалилась на снег. Зажав скрипку под мышкой, Жан отступил в сторону, чтобы не оказаться на дороге у толпы пирующих, которые, выхватив из ножен сверкавшие в свете костра охотничьи ножи, ринулись вперед. К Жану подошел агент Уильямс, еще не успевший отдышаться после своих вокальных упражнений.

— Настоящее побоище, если смотреть со стороны, правда, Жан? — сказал он. — Однажды на Празднике карибу я видел нечто подобное, только там все было всерьез.

— Я тоже видеть, — отозвался молодой человек, не отводя взгляда от охотников, теснивших друг друга у туши.

— Это было на северо-западе, — продолжал Уильямс. — За Большим Невольничьим озером.

— Даже дальше, — поправил его Жан, поднимая голову. — За Большим Медвежьим.

Агент удивленно посмотрел на него.

— Ты там был?! — воскликнул он, но Жан отвернулся, сделав вид, что ничего не слышал.

Вскоре юноша отошел в сторону и, миновав собак, направился обратно в хижину, чтобы повесить свою драгоценную скрипку на крюк на стене. Слова агента всколыхнули в нем давние воспоминания, и впервые со времени своего прихода в факторию Жан ни слова не сказал маленькой Мелли, хотя девочка не спала и приветствовала его дружеским воркованием.

Когда он вернулся к костру на поляне, это был уже не прежний Жан Торо. Размахивая над головой длинным охотничьим ножом, он с разбега ворвался в толпу сгрудившихся возле туши охотников. Как и все, он пел, и вопил, и, обжигаясь, поглощал огромные куски