Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

— Нет! Нет крестить миссионер! — воскликнул он. — Она будет добрый христианка и любить великий Бог, но нет крестить миссионер! Нет, ни за что!

Камминс удивленно уставился на него. В эти мгновения Жан Торо словно бы впал вдруг в буйное помешательство. На него было просто страшно смотреть. Казалось, его целиком охватила безумная страсть, и Камминс, рослый и сильный, состоявший, казалось, из одних лишь крепких жил и стальных мускулов, к тому же совершенно бесстрашный, невольно попятился перед лицом этой непонятной страсти, машинально вскинув руку, как будто в попытке защититься от броска дикого зверя.

Этот его шаг назад и прижатая к горлу рука не укрылись от глаз Жана, и юноша с горестным криком спрятал лицо в ладонях. Через мгновение он повернулся и, прежде чем Камминс сумел что-нибудь сказать, распахнув дверь, выбежал в ночь. Джон видел, как он стремительно несется по направлению к лесу. Выйдя на порог, он несколько раз окликнул Жана, но тот не обратил на зов никакого внимания.

Словно жаркий огонь пылал в мозгу Жана. И в этом мозгу что-то корчилось, извивалось, завязывалось узлом. Мучительный стон сорвался с губ молодого человека, а он все бежал и бежал, пока не рухнул на снег в укромном уголке леса, довольно далеко от хижины Джона Камминса. Его глаза, в которых все еще горел странный огонь, беспокойно оглядывали окрестности, пальцы рук крючило с такой силой, что ногти глубоко вонзались в мякоть ладони, губы шевелились, снова и снова повторяя имя маленькой девочки. С каждой секундой в его голове, по-прежнему заполненной сумбуром мыслей и чувств, все отчетливее проступала картина, которую он видел уже не раз и которая возвращалась к нему снова и снова. Расплывчатая и неясная поначалу, набросанная как будто бледными, нечеткими линиями обрывочных мыслей и воспоминаний, она постепенно росла, проявлялась, и вскоре Жан начал различать среди хаоса штрихов и оттенков очертания мягкого, красивого женского лица и большие, манящие, черные, как у него, глаза. Под взглядом этих глаз, смотревших на него с всепоглощающей любовью, все остальное переставало существовать. Яростный огонь в глазах Жана потух, сжимавшиеся в конвульсиях пальцы расслабленно выпрямились; какое-то время спустя он поднялся, стряхнул с одежды снег и, дрожа от холода, медленно поплелся обратно в хижину.

Камминс не стал ни о чем его расспрашивать. Лежа на своей койке, он молча смотрел, как юноша разделся и нырнул под меховое одеяло, когда же пару часов спустя Джон проснулся, все произошедшее уже вылетело у него из головы. Странные и непонятные вещи недолго занимают ум простых, суровых людей, которые живут вблизи полярного круга. Их жизнь тяжела, каждый день они борются за существование и черпают радость в своих успехах и достижениях, а зачастую — в самой борьбе за то, чтобы кровь и дальше текла в их жилах. Одиночество и каждодневное противоборство с природой оставляют мало места для любопытства и фантазий, поэтому Джон Камминс забыл о том, что случилось, с той же легкостью, с какой выбросил бы из головы мысли об удравшей в лес ездовой собаке и ее последующем возвращении. В поведении Жана он не видел никакой трагедии и не предчувствовал никаких бед, а раз так, что об этом думать?

Странное возбуждение, овладевшее юношей накануне, тоже как будто не возвращалось. Во всяком случае, оно никак не заявляло о себе ни в его словах, ни в поступках, и вскоре оба, казалось, полностью забыли о случившемся. О своем решении они, однако, помнили, и воспитание маленькой Мелли началось буквально на следующий день, благо в поселке по-прежнему почти никого не было. Но раньше следовало разобраться с Мабаллой. Индианка в немом изумлении смотрела на двух мужчин, которые несли такой небывалый вздор о воспитании детей, что ее вера в могущество и всезнание белых таяла не по часам, а по минутам. Даже намека на что-либо подобное ей еще не приходилось слышать. Все ее материнские и женские инстинкты восставали против услышанного, но, как истинная дочь своего народа, она ни при каких обстоятельствах не выдала бы владевших ею чувств. Ее выдубленное суровостью стихий, ничего не выражавшее лицо даже не дрогнуло, когда Камминс торжественно заявил, что у маленькой мисс вот-вот начнут резаться зубки. С тем же каменным выражением лица Мабалла молча смотрела, как двое мужчин, расстелив на полу медвежью шкуру, тщетно пытались убедить девочку сделать хотя бы несколько шагов.

Для самой Мелиссы все это, впрочем, было отличной игрой, и она наслаждалась ею вовсю. Один день сменял другой, но в поселке и фактории по-прежнему было пусто, и Джон с Жаном прекрасно проводили время, ползая по полу на коленях и уговаривая девочку встать на ноги. С их точки зрения, Мелли добилась значительных успехов. Оба считали, что она с каждым днем становится крепче физически, и подмечали (и истолковывали в благоприятном свете) бесчисленные признаки ее блестящего умственного развития. Мелиссе нравилось дергать струны Жановой скрипки — и это, несомненно, указывало на гениальные музыкальные способности. Она радостно смеялась при виде картинок из модного журнала, молча, сосредоточенно прикасалась к ним крошечными пальчиками, а то и с глубокомысленным кряхтением тщетно пыталась попробовать их на вкус, и это тоже свидетельствовало о всесторонней одаренности.

Несколько недель спустя вернулся из южных лесов агент Уильямс. От границ Пустоши приехал Мьюки. Пер-и воротился от эскимосов худой и больной; он буквально шатался от голода, а половину его ездовых собак эскимосы украли и съели. С севера, востока, запада и юга съезжались в факторию трапперы, и вскоре в поселке снова закипела привычная жизнь. Холода пошли на спад, полуденное солнце пригревало почти по-весеннему; близилось время больших перемен. А когда они наконец наступили, Джон Камминс и Жан Торо были единственными в поселке, кто носил заплатанные на коленях брюки.

ГЛАВА VI

Дни триумфа

Однажды вечером, перед одним из последних весенних снегопадов, когда с небес валил густой, мокрый снег, на поляну перед факторией вылетела длинная упряжка быстроногих маламутов, которыми правил канадский француз с Атабаски [21]. Яростные крики и громкие щелчки тридцатифутового кнута, сплетенного из кишок карибу, возвестили о начале перемен. Дикие земли пробуждались, и все, что спало долгую-долгую зиму, возвращалось к жизни.

Весь поселок высыпал на улицу, чтобы встретить приезжих: люди, собаки, маленькие смуглые дети и даже толстая, сонная жена агента Уильямса. Возле нарт незамедлительно началась свалка. Рассерженные хаски налетели на чужих маламутов, люди кричали, а француз-погонщик, бранясь на чем свет стоит, прыгал вокруг