Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

движения, не раздавалось ни единого звука. Темные человеческие фигуры стояли совершенно неподвижно. Потом протяжно завыла ездовая собака — завыла и взвизгнула, получив пинок, и снова наступила тишина. Гулкий кашель отца Мьюки, выглянувшего из своей хижины на краю леса, утонул в густом мехе его капюшона. Почти два десятка глаз смотрели из полумрака на Камминса, который стоял посреди заснеженной улицы, и грубые, но верные сердца их обладателей тревожно стучали в ожидании слов, которые он никак не мог произнести.

Иногда бывает, что все племя вдруг перестает дышать, когда наступает последняя минута жизни вождя, когда черные крылья беды накрывают всех своей тенью, повергая в тоску и смутный страх. Точно так же и в жизнь соседей Камминса ворвалось величайшее горе, от которого они лишились способности говорить, с немой покорностью ожидая приговора. И когда он наконец прозвучал, когда трагическое известие, переданное из уст в уста, от одного угрюмого, мрачного лица к другому, стало известно всем, двери хижин снова затворились и свет в окнах начал гаснуть. Вскоре во мгле остался гореть лишь единственный мрачный глаз агентской конторы, да в маленькой хижине, где Джон Камминс, стоя на коленях, прижимался заплаканным лицом к холодной щеке своей мертвой возлюбленной, играл на окнах слабый отблеск догорающей керосиновой лампы.

Когда Жан Торо появился на пороге агентской конторы, на него никто не обратил внимания. Его куртка из шкуры карибу была изорвана в клочья, потрепанные мокасины «просили каши», на худом лице, обрамленном длинными черными волосами, лежала смертная бледность, и только глаза сверкали, словно черные алмазы. Он был похож на безумца, и это действительно было безумие — безумие человека, который оказался на грани голодной смерти. Всего час назад, когда он дотащился до поселка, смерть буквально держала его за горло. Этой ночью он наверняка умер бы от голода. Прижимая к груди скрипку, закутанную в кусок медвежьей шкуры, он тяжело опустился на табурет рядом с раскаленной печью. Во взгляде, которым он обвел комнату, горело яростное требование, но среди сильных духом мужчин Севера не принято просить подаяния, и Жан тоже не стал просить. Вместо этого он развернул медвежью шкуру и прошептал чуть слышно:

— Я играть на скрипка, ты дать мне что-нибудь поесть.

Еще не успев договорить, он уже играл, но недолго. Смычок выпал из его потерявших чувствительность пальцев, а голова упала на грудь.

В глазах Мьюки, кри-полукровки, тоже было что-то от дикарской красоты, которая виднелась в глаза Жана. На мгновение их взгляды встретились, и произошло то, что должно было произойти: свои по крови признали друг друга. И когда голова Жана бессильно поникла, а скрипка соскользнула на пол, Мьюки подхватил юношу своими сильными руками и отнес в лачугу на краю елового леса.

И на следующий день Жана тоже никто не замечал — никто, кроме Мьюки. Он накормил парня. Горячая пища согрела остывшую кровь. По мере того как жизнь возвращалась в исхудавшее тело, Жан все острее ощущал подавленность и тоску, которые опустились на крошечный поселок при фактории, грозя погасить крошечную искорку жизни, едва тлеющую в глуши, посреди первобытной холодной пустыни. Жан видел женщину живой, видел мертвой, и этого хватило, чтобы он тоже полюбил ее всей душой и скорбел о том, что ее больше нет. Он ничего не говорил и ни о чем не спрашивал, но ясно видел на печальных и напряженных лицах жителей поселка обожание и скорбь. Те же чувства читались в глазах маленьких детей, которые, хотя и росли почти дикарями, не меньше взрослых обожали жену Камминса и переживали ее смерть как нечто незаслуженное и ужасное. Казалось, даже собаки чувствовали подавленность хозяев; они не шумели, не грызлись и старались пореже попадаться людям на глаза.

Все это было хорошо понятно Жану, потому что он и сам боготворил воспоминание о красивом бледном лице, подобном тому, которое видел в хижине Камминса. В обожании и преклонении перед памятью жены Камминса молодой человек не видел ничего греховного, поскольку закон великих снегов был частью и его души. Честь была его религией, и Жан хорошо понимал тех, кто жил в холодной пустыне в четырехстах милях от больших поселений юга. Лучше медленно умирать от голода и мороза, но чтить десятую заповедь [16]. «Цивилизованное общество» не могло этого понять, не говоря уже о том, чтобы исполнять. А это, в частности, означало, что здесь, на Севере, среди снегов, под холодными небесами, мир был устроен так, как от начала предначертал Господь, и некоторые Его создания все же способны были жить в любви, которая не имеет никакого отношения ни к греху, ни к стремлению обладать.

Через год после того, как Камминс привез на Север молодую жену, из Форт-Черчилла, что на берегу Гудзонова залива, в факторию приехал один человек. Англичанин из лондонской штаб-квартиры Компании Гудзонова залива. Как и жена Камминса, он привнес в жизнь фактории нечто новое, вот только обитатели поселка никак не могли это новое принять. С самого начала оно грозило им неизбежной бедой, хотя для англичанина то был всего-навсего незначительный эпизод, приключение, сулящее одно лишь удовольствие, и ничего больше. И в этом тоже сказалась разница во взглядах северян и так называемых цивилизованных людей — вечное различие между жизнью в метрополии и на ее далеких окраинах.

Камминс как раз отлучился на месяц — отправился проверять капканы и ловушки на своей охотничьей тропе, которая уходила далеко вглубь Пустоши. Для тех, кто остался в поселке, его жена была драгоценностью, которую следовало беречь как зеницу ока. И ее охраняли и берегли, как родители берегут и защищают свое дитя, но делали это ненавязчиво и скрытно, так что даже самый внимательный сторонний наблюдатель ничего бы не заметил.

После отъезда Камминса неизбежная развязка стала быстро приближаться. Избалованный женским обществом англичанин на Севере многие месяцы томился и скучал в непривычной обстановке, один в глуши, и это было для него пыткой. Жена Камминса стала для него цветком, способным скрасить его одиночество и утолить мучительную жажду, подобную той, которую испытывает заблудившийся в пустыне путник. Неудивительно, что он пустил в ход все хитрости и уловки цивилизации, чтобы насладиться ароматом этого цветка.

Нескольких дней и недель англичанин, согретый жаром чугунной печки, а еще более — собственных мыслей и мечтаний, много и красиво говорил. Он так и не познал чистоту душ тех, кто жил по соседству с Камминсом, иначе придержал бы язык. А поскольку жена Камминса не понимала почти ничего из того, о чем болтал англичанин, когда приходил в ее дом погреться у