Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

не стало почти совсем темно. За стенами, над Великой Пустошью, завывала буря, прилетевшая с Крайнего Севера. Джим слышал, как шумят ели над крышей его дома, ежился от похожих на человеческий крик звуков, которые всегда сопровождают насланные Арктикой снежные бури. Несколько раз он даже принимал их за вопли людей. В последние три дня они особенно напоминали ему человеческие стенания, и это внушало страх. Пару раз в голову приходили странные мысли, но Джим старался бороться с ними. От одиночества люди сходят с ума, а ему было ужасно одиноко. Он вздрогнул, когда шквал с пронзительным, скорбным стоном пронесся над его хижиной.

В тот день у него обнаружился жар. Впрочем, не слишком сильный. Просто кровь его разгорячилась больше обычного. И он знал, что это от одиночества, от безлюдности окружавшего мира. Дань отчаянию и мрачному предчувствию беды, которые завладевали им в сгущавшихся сумерках долгой зимней ночи, обещавшей, что в ближайшие недели он лишь изредка сможет ловить проблески солнца. Джим вздрогнул.

Сто пятьдесят миль отделяли его одинокое жилище от фактории Компании Гудзонова залива, расположенной на юго-востоке. И восемьдесят миль — от ближайшей известной ему хижины траппера, стоявшей южнее.

Два месяца назад, дождавшись, когда густая борода до неузнаваемости изменит его лицо, он отважился съездить в факторию за провизией и привез оттуда ящик, присланный женой. Не на его настоящее имя, Джим Фолкнер, а на то вымышленное, под которым он жил теперь. В ящике, адресованном Джону Блейку, была его одежда, фото его очаровательной жены, которая по-прежнему молилась за него и надеялась, а также снимок их сына. «Он уже ходит, — писала жена, — по десять раз на дню подбегает к твоей фотографии и говорит: „Па-па, па-па“. И каждый вечер, перед сном, мы говорим с ним о тебе и молим Бога, чтобы Он поскорее вернул тебя нам».

— Да хранит их Господь! — вздохнул Джим.

Он не стал раскуривать трубку, в его глазах что-то подозрительно поблескивало и переливалось в тусклом свете. Все это время Джим сидел молча, затем его зрение прояснилось, и он увидел, что мышонок забрался на край стола. Есть оставленную для него еду малыш не стал, а снова сел на свои крошечные задние лапки и посмотрел на Джима маленькими блестящими глазками.

— Ты не голоден, — догадался Джим. — Ты просто так же... одинок!

Странная дрожь пробежала по его телу, и он снова задумался, не сходит ли с ума от одиночества, когда ему вдруг захотелось протянуть руку, осторожно взять маленького зверька, поднести к своему бородатому лицу и поговорить с ним! Он рассмеялся и подвинул стул немного ближе к свету. Мышонок не убежал. Джим продолжил двигать стул, пока его локти не оказались на столе. И горечь одиночества сменилась странной радостью, когда он увидел, что мышонок смотрит на него и, кажется, не боится.

— Не пугайся, — тихо проговорил он, обращаясь к мышонку. — Я тебя не обижу. Ни за что, я... я скорее отрежу себе руку, чем так поступлю. Я два месяца ни с кем не говорил. Не видел человеческого лица, не слышал человеческого голоса... ничего... ничего, кроме этих стонов, похожих на крики младенца и воя ветра. Я тебя не обижу...

Его голос звучал так кротко, что напоминал мольбу. И уже десятый раз за день с очередным приступом лихорадки Джима накрыло тошнотворное головокружение. На мгновение перед глазами все поплыло, но он все еще видел мышонка, только теперь тот словно отдалился от него.

— Ты ведь, верно, никогда никого не убивал, — вздохнул Джим, и собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Мыши не убивают, правда? Они питаются... сыром. А я... убил. Убил человека. Вот почему я здесь.

Головокружение стало нестерпимым, и он тяжело облокотился на стол. Мышонок по-прежнему не двигался. Джим все еще видел его через странную пелену перед глазами.

— Я убил... человека, — повторил он и удивился, почему мышонок ничего не сказал на это поразительное признание. — Я убил его, старик, и ты на моем месте поступил бы так же. Я не хотел этого делать. Просто ударил слишком сильно. Но я нашел его в своем доме, а она, бедняжка, сражалась, сражалась до исцарапанного лица и разорванной одежды. И готова была сражаться до последнего вздоха, если бы я не пришел вовремя. Он не ожидал, что я вернусь в тот день, этот злобный дьявол, которого мы накормили, когда он пришел к нам голодный. Я убил его. С тех пор за мной охотятся. Если схватят — накинут на шею веревку и повесят, потому что я спас ее. Таков закон. Только они меня не найдут. Я живу тут уже год, а весной вернусь туда, откуда пришел, назад к моей девочке и малышу. Тогда полиция уже не будет меня искать. Мы куда-нибудь уедем и будем счастливы. Они ждут меня, она и малыш, они знают, что я вернусь весной. Да, я убил человека. И за это меня хотят убить. Таков закон, канадский закон. Закон говорит, что нужно отдать око за око, зуб за зуб, и никаких смягчающих обстоятельств. Они называют это убийством. Только это несправедливо... правда?

Он ждал ответа. Мышонок как-то все больше и больше отдалялся от него. Джим еще сильнее навалился на стол.

— Это несправедливо... правда?

Он вытянул руки, опустил голову, и мышонок убежал со стола. Но Фолкнер этого не видел.

— Я убил его. И наверное, снова поступил бы так же, — сказал он, и опять его слова прозвучали как шепот. — Сегодня они будут за меня молиться... она и малыш... а он будет повторять: «Па-па... па-па...» Ведь это они прислали тебя сюда... чтобы мне было не так одиноко...

Он устало уронил голову на руки. Из красного нутра печи донесся треск, топка медленно гасла и вскоре сделалась черной. В хижине совсем стемнело, только на столе тускло горела лампа. За окном бушевала и выла буря. Вскоре мышонок вернулся, посмотрел на Джима Фолкнера и подобрался поближе, к самому рукаву спящего человека. Затем, осмелев, взобрался ему на руку. Понюхал пальцы.

Потом мышонок вернулся на угол стола и начал есть то, что там оставил ему Фолкнер.

Когда Джим поднял голову, фитилек лампы горел совсем слабо. Печка остыла, огонь в ней погас. За окном свирепствовала буря, и, просыпаясь, Фолкнер услышал ее дрожащие вопли. Голова страшно кружилась; острая, как удар ножа, боль пронзала глаза. По серому свету, проникавшему в окно, Джим понял, что наступил день. Покачиваясь, словно пьяный, он встал, снова разжег