Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

конца наших дней. И однажды... меня могут найти. Есть только один выход. Поезжай к ней. Скажи, что Питер Год умер. И... постарайся сделать ее счастливой... если сможешь.

Впервые какое-то новое чувство поднялось в груди Филипа и заслонило его любовь.

— Она хочет приехать к тебе! — воскликнул он, побледнев и сжав руки в кулаки, а потом наклонился к Питеру Году и повторил: — Она хочет приехать! И вас не найдут. Прошло уже семь лет, а я, видит Бог, не скажу ни слова. Вас не найдут. Но даже если это случится, вы с Жозефиной вдвоем будете противостоять всем невзгодам.

Питер Год протянул к нему руки.

— Теперь я знаю, что могу без страха отослать тебя обратно, — хрипло произнес он. — Ты настоящий мужчина. Но ты должен уйти. Она не может приехать сюда, Кёртис. Эта жизнь... убьет ее. Вспомни, какие здесь зимы... просто безумие... и эти лающие лисицы...

Он положил руку на лоб и покачнулся.

— Уходи. Скажи ей, что Питер Год умер.

Филип бросился к Питеру Году, когда тот весь съежился и опустился на кровать.

Наступили долгие мрачные часы лихорадки и горячечного бреда. Дни тянулись бесконечно долго, сутки напролет Филип старался сохранить жизнь человеку, который отдал ему самое дорогое, и, пока разгоралась эта борьба, все сильнее верил, что теперь Жозефина принадлежит ему. Приехав сюда, он честно сдержал данное ей обещание. И Питер Год дал свой ответ: «Ты должен уехать. Ты должен ей сказать, что Питер Год умер».

Но обо всем этом Филип думал без радости, считая, что обязан до конца исполнить свой долг. Когда Питер Год победит болезнь и встанет, он не будет с ним спорить. Он вернется к Жозефине.

Много дней Филип Кёртис и Питер Год сражались с «красной смертью» в маленькой хижине. Эту битву Филип не забудет никогда. Однажды днем, желая набраться немного сил перед предстоящей ужасной ночью, он прошел несколько миль на снегоступах по низкорослому ельнику. Ближе к вечеру Кёртис направился обратно, неся на плечах кусок туши убитого оленя. Не дойдя до хижины триста ярдов, он вдруг замер на месте, прислушиваясь. Где-то неподалеку слышались лай и рычание собак, удары хлыста и крики, которые он не мог разобрать. Филип бросил свою ношу и поспешил вперед. Затем снова остановился на южном краю поляны. Прямо перед ним стояла хижина. А в сотне ярдов справа он увидел собачью упряжку с погонщиком. От упряжки бежал к хижине человек в башлыке и меховой куртке. Бежал прямо к двери, помеченной зловещим флажком!

Филип с криком бросился вперед, чтобы предупредить об опасности заражения и уже у самой двери схватил человека за руку. Тот повернулся, и Филип увидел перед собой бледное, полное ужаса лицо Жозефины Макклауд!

— Боже мой! — воскликнул он и больше не мог сказать ничего.

Она вцепилась в него обеими руками. Филип никогда не слышал, чтобы Жозефина говорила подобным голосом, с таким изумлением и ужасом на лице.

— Я послала вам письмо, — задыхаясь, проговорила она, — но вы не успели его получить. Как только вы уехали, я поняла, что должна поехать за вами следом и сама сказать те слова, которые написала. Я пыталась догнать вас. Но вы оказались быстрее меня. Вы простите... простите...

Она повернулась к двери. Филип задержал ее.

— Это оспа, — сказал он глухим, безжизненным голосом.

— Знаю, — ответила она, все так же тяжело дыша. — Вон тот человек... объяснил мне, что означает флажок. И я рада... рада, что успею встретиться с ним... в каком бы состоянии он сейчас ни находился. А вы... вы... должны простить!

Она высвободилась из его объятий. Открыла дверь. И захлопнула ее за собой. Спустя мгновение сквозь бревенчатую дверь Филип услышал странный возглас, сначала женский, а затем и мужской, развернулся и побрел обратно в ельник.

[99] Фамилия героя (англ. God) буквально переводится как «Бог». — Ред.

МЫШОНОК

— Ах ты, вредный маленький паршивец! — сказал Фолкнер, задержав у рта вилку с тушеной фасолью. — Боже правый, откуда ты только взялся?

Джим, с его примитивной, но честной моралью жителя диких мест, не привык поминать Господа всуе, и его слова прозвучали скорее тихой молитвой, чем грубым ругательством. Голубые глаза этого крупного мужчины с мозолистыми, узловатыми руками, рыжей косматой бородой и светлыми волосами блестели безграничным удивлением. Вилка с фасолью медленно опустилась на тарелку, и Джим повторил почти что шепотом:

— Боже правый, откуда ты только взялся?

В единственной комнате его лесной хижины не было никого, с кем бы он мог говорить. На первый взгляд, здесь не обитало ни одной живой души, кроме самого Джима Фолкнера. Даже свою единственную собаку Джим потерял несколько недель назад. Однако же он к кому-то обращался, его глаза блестели, и целую минуту после этого он сидел неподвижный, словно каменное изваяние. Затем что-то зашевелилось в дальнем конце грубо оструганного широкого стола. Маленький, мельче большого Джимова пальца, мышонок, с мягкой коричневой шерсткой и блестящими глазками, совсем не походил на своих сородичей, которых Джим привык видеть в северных лесах: крупных, остроносых, крысоподобных зверьков, которые иногда попадались в его ловушки. От удивления он даже вздохнул под обильной рыжей порослью, скрывавшей нижнюю часть его физиономии.

— Может, я совсем спятил, но это же домовая мышь! Вроде тех, что мы ловили на кухне в Огайо, — сказал он себе, а затем в третий раз вопросил: — Боже правый, откуда ты взялся?

Мышонок не ответил. Он приподнялся на задние лапки и с подозрением уставился на Джима.

— Старик, до твоего дома тысяча миль, — обратился к нему Фолкнер, по-прежнему не двигаясь с места. — Ты на Севере, в тысяче миль от ближайшего подобия цивилизации, где ты, должно быть, родился. И я хочу знать, как ты сюда попал. Ей-богу... неужели... ты забрался в ящик с вещами, который она прислала? Ты приехал от нее?

Он невольно дернулся, словно ожидая ответа. В тот же миг мышонок соскочил со стола и исчез под кроватью Фолкнера.

— Маленький паршивец! — проворчал Джим. — А ты не из робкого десятка.

Фолкнер доел фасоль, затем зажег лампу, поскольку здесь, вблизи Арктики, темнело рано, и начал убирать посуду. Закончив, он положил на угол стола кусок лепешки и несколько фасолин.

— Ты, верно, проголодался, маленький паршивец, — предположил он. — Все-таки тысячу миль проехал в том ящике.

Он сел рядом с железной печкой, от которой исходило огненно-красное свечение, и набил табаком трубку. Керосин в лесных краях стоил дорого, и Джим прикрутил фитиль в лампе, пока в комнате