Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

его в руке, удивляясь тому, как много Жозефина хотела сказать одинокому охотнику на лис, живущему на границе Пустоши.

Однажды, сидя в одиночестве у костра холодной сентябрьской ночью, Кёртис достал письмо из мешочка и увидел, что с одной стороны клапан пухлого конверта отклеился. Прежде чем лечь спать, Пьер поставил на угли ведро с водой, и сейчас от ведра поднималось облако пара, при виде которого — вкупе с отклеившимся клапаном — по телу Филипа пробежала дрожь. Что в этом письме? О чем Жозефина написала Питеру Году?

Кёртис взглянул на спящего Пьера. Между тем вода в ведре забулькала и зашумела. Вздохнув с усилием, Филип встал. За тридцать секунд пар, поднимающийся от ведра, полностью вскроет клапан. Он сможет прочитать письмо, а затем снова заклеить конверт. Ни Жозефина, ни Питер Год ничего не узнают!

Но тут же на ум Кёртису пришли несколько коротких писем, написанных ему Жозефиной, и он сразу же опомнился. Все свои письма она запечатывала печатью из воска цвета лаванды. Полковник же Макклауд, как заметил Филип, всегда использовал ярко-красные печати. Однако на письме Питеру Году печати не было! Жозефина доверяла Филипу. Доверяла безоговорочно. И незапечатанное письмо служило доказательством ее доверия. Он тихо рассмеялся, в сердце снова затеплилась радостная надежда. «Я вам верю», — сказала она на прощание. И теперь при взгляде на письмо ему почудилось, будто он слышит ее шепот: «Я вам верю».

Кёртис убрал письмо в мешочек, закутался в одеяло и лег поближе к Пьеру.

Однако с той ночи в душе его началась борьба. Осень 1910 года пришла на Север рано, как и зима, принесшая вместе с лютыми морозами и обильными снегами голод и эпидемию. Первые ее грозные знамения только усилили страх и тревогу, разраставшиеся в душе Филипа.

Много дней подряд солнце не появлялось из-за тяжелых, низких облаков. С арктического побережья налетали холодные и резкие ветра, горестно завывавшие по ночам в вершинах елей, под которыми спали Кёртис и его спутник. День за днем, ночь за ночью искушение вскрыть конверт с письмом для Питера Года делалось все нестерпимее.

Теперь Филип не сомневался, что письмо, и только оно одно, заключает в себе его судьбу, обрекая действовать вслепую. Разве это справедливо? Он мечтал обрести Жозефину. Больше всего на свете. Почему бы ему в известном смысле не вступить в схватку за нее? Но для этого он должен прочитать письмо. Только так он сможет завоевать Жозефину. Если в письме не окажется ничего, что встало бы между ними, рассуждал Филип, поступок его не будет предосудительным, ведь он все равно отдаст послание Питеру Году. Но если оно поставит под угрозу его надежды, то, зная об этом, он получит шанс одержать победу иным способом. Он может даже сочинить фальшивый ответ и вернуться с ним, ведь за семь лет, проведенных в морозной Пустоши, почерк Питера Года наверняка изменился. Вероломство Филипа, если это можно так называть, никогда не раскроется. И Жозефина будет принадлежать ему.

Искушение не давало Филипу покоя. Но соблазну противостояла другая сила — тот дух бескрайнего, честного и героического Севера, который выковывает настоящих мужчин из обычных смертных. Десять лет, проведенных на Севере, оставили отпечаток в душе Филипа. Он устоял. И к ноябрю, когда Кёртис добрался до Форт-Макферсона, письмо так и оставалось невскрытым.

Фактория утопала в снегах. Налетевшие из Арктики снежные бури сокрушительной свирепостью сравнялись с орудийными обстрелами. Но больше всего жителей Форт-Макферсона пугали не снежные заносы и не пурга. La mort rouge, «красная смерть», обрушилась на дикие земли. Первыми слухи об эпидемии оспы подтвердили индейцы-тличо. Четверть их племени погибла от этого бедствия. И уполномоченные всех факторий, от Гудзонова залива на востоке до Большого Медвежьего озера на западе, рассылали своих людей во все концы лесного края предупредить об опасности, сотни гонцов на запряженных собаками санях разъезжались по округе, разнося страшную весть. В тот день, когда Филип отправился к хижине Питера Года, с запада на снегоступах пришли патрульные из Северо-западной королевской конной полиции и все добровольно отправились на карантин.

Филип продвигался медленно. Три дня и три ночи воздух был насыщен твердыми, как кремень, и обжигающими, как пули, ледяными кристаллами — «арктической пылью». А мороз стоял такой, что Филип вынужден был часто останавливаться, чтобы развести костерок, наполнявший легкие горячим, хоть и дымным воздухом. Кёртис знал, что, если легкие пострадают от мороза, весной начнет шелушиться кожа, откроется кровохарканье и в конце концов он умрет.

На четвертый день слегка потеплело, на пятый — небо прояснилось и столбик термометра поднялся на двадцать делений. Если прежде он показывал минус пятьдесят градусов, то теперь — меньше тридцати.

Утром шестого дня Кёртис добрался до густого и невысокого ельника, обступившего хижину Питера Года. Филип с трудом разбирал дорогу. От снега и ветра лицо его распухло и побагровело. В двадцати шагах от дома он остановился, всмотрелся в открывшееся взгляду зрелище... и протер глаза, потом еще раз, желая убедиться, что зрение не обманывает его.

Затем он вскрикнул. Над дверью Питера Года гвоздями была прибита тонкая еловая жердь, а на ее верхушке развевался потрепанный красный лоскут. Это был знак, известный каждому в здешней глуши, мужчине, женщине или ребенку, грозное предупреждение, пришедшее из глубины веков. Питер Год заболел оспой!

На миг открытие ошеломило Филипа. Затем в сердце закрался холодный ужас. Питер Год заразился оспой. Возможно, он умирает. Или уже умер. Но, несмотря на страх перед тем, что ждет его впереди, Филип подумал о Жозефине. Если Питер Год умрет...

Тихий стон ветра в вершинах елей привел его в чувство, и Филип отругал себя за посетившие его преступные мысли. Судорожно сжав руки в варежках, он уставился на единственное окно хижины. Затем поднял глаза. В воздухе висела серая пелена! Из трубы шел дым. Питер Год не умер.

Что-то, однако, удержало Филипа, уже собиравшегося окликнуть Питера Года по имени. Направившись к окну, Филип заглянул в него, но сначала ничего не увидел, потом только разглядел очертания кровати у стены. На ней, согнувшись и закрыв лицо руками, сидел Питер Год. Резко втянув воздух, Филип повернулся к двери, открыл ее и вошел в хижину.

Когда дверь распахнулась, Питер Год с трудом поднялся на ноги. Его глаза дико и лихорадочно блестели.

— Ты... Кёртис! — хрипло крикнул он. — Бог мой, разве ты не видел флажок?

— Видел.

Обмороженное лицо Филипа тронула улыбка. Сняв варежку, он протянул руку к больному:

— Какая удача, что я заглянул к тебе именно сейчас, старина. Вижу, ты приболел?

Питер Год отступил от протянутой ему руки.

— Еще есть время,