Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

почти не отдавала себе отчета в своих действиях, знала только, что в соседней комнате змея, которую нужно убить. Она пристрелит его, как только он подойдет, заслонив собой свет. Потом она отправится по следам Жана, отыщет его, и они вместе убегут. Это она продумала. Но в остальном ее разум, ее глаза, все ее внимание было сосредоточено на двери спальни, приоткрытой на двенадцать дюймов. Змея скоро появится. И тогда...

Она услышала, как закрылась входная дверь. Шаги Блейка приближались. Ее тело не дрогнуло. Указательный палец твердо лежал на спусковом крючке. Она затаила дыхание и ждала.

Блейк возник в поле видимости и остановился. Она рассмотрела его руку и край плеча. Но этого было недостаточно. Еще полшажочка, всего шесть дюймов или даже четыре... вот тогда она выстрелит. Сердце, словно крошечный молоток, билось у нее в груди.

Затем все внутри замерло. Дверь в хижину внезапно открылась, и кто-то вошел. Она бы выстрелила в тот же момент, понимая, что вернулся Жан. Но Блейк уже скрылся из виду. И теперь, продолжая держать палец на спусковом крючке, Мари услышала, как Блейк удивленно воскликнул:

— Сержант Фицджеральд?

— Да. Убери оружие, капрал. Ты поймал Жана Торо?

— Он... ушел.

— Какая удача для всех нас! — с облегчением сказал незнакомый голос. — Я спешил тебя предупредить. Вскоре после того, как ты уехал, в драке зарезали полукровку Матао. Но перед смертью он сознался в убийстве Брю. Улики неопровержимые. Ух, как жарко натоплено! Дома есть кто-нибудь?

— Да, — медленно пробормотал Блейк. — Миссис Торо... дома.

[98] Дорогая моя (фр.).

[97] Черт возьми! (фр.)

ИСТОРИЯ БОВЕ

Безумие? Возможно. Но было ли это безумием...

Каких только странностей не происходит на свете, джентльмены. И порой трудно бывает подобрать этому определение. Существует так много разновидностей безумия, столько способов повредиться в уме, а нередко то, что мы называем безумием, на поверку оказывается вполне разумным и справедливым. Все так. Да. Крупица рассудительности идет нам всем на пользу. Тех, чей разум развит чуть лучше, считают мудрецами. Но когда разум нам «не по росту» и мы пытаемся объять необъятное, что-то внутри ломается и человек сходит с ума.

Но я лучше расскажу вам историю. Вы ведь хотите ее услышать? И, верно, ждете, что повествование мое будет предвзятым? Что я постараюсь намеренно спасти и продлить человеческую жизнь либо сократить, а то и вовсе уничтожить ее? Не стану делать ни того ни другого, господа из Северо-западной королевской конной полиции. Моя вера в вас так же безгранична, как вера в Бога. Я восхищался вами все то время, что провел в диких краях, ведь мне еще не доводилось встречать людей более благородных сердцем и честных, справедливых душой. Вы — первопроходцы, наделенные железной волей, охранители земель, столь мало известных цивилизованному миру, и всех, кто на них живет. Я учил своих лесных чад чтить, слушаться и уважать вас. Поэтому я, джентльмены, поведу свой рассказ беспристрастно, с благодарностью миссионера, который прожил в лесной глуши уже сорок лет.

Я — католик. Чтобы добраться до моей хижины, вам придется отмахать четыре сотни миль на север на собачьей упряжке или на снегоступах. И сегодня я впервые за девятнадцать лет переступил границу большого мира, образы которого в памяти моей стали смутными, как сон. Но я знал, что долг связывает меня с первозданными уголками на краю Великой Пустоши. Видите мои руки? Они узловаты, как сучья деревьев. От света ваших огней у меня болят глаза. Сегодня я брел по середине улицы, поскольку ноги мои в мокасинах все время спотыкаются на ваших ровных тротуарах. Прохожие смотрели на меня с удивлением, некоторые смеялись.

Сорок лет я прожил в другом мире. Вы — особенно те из вас, джентльмены, кто поддерживает закон и порядок в северных землях, — знаете, что это за мир. Там и руки наши становятся другими, и ноги учатся ходить по-новому, а глаза — иначе видеть. И этот мир по-своему воспитал сердца и души моих лесных чад, вложил в них представления о добре и зле, которые зачастую не принимаются в расчет вашими судами. Но будьте справедливы, джентльмены из Королевской конной полиции! Постарайтесь понять, если сможете.

Та зима, зима la mort rouge, была ужасной. И до конца лет своих уцелевшие, взрослые и дети, будут называть ее зимой голода и «красной смерти». Голода и оспы. Люди умирали, как... даже не знаю, с чем это сравнить. Сложно отыскать подходящее слово. Умирали в индейских вигвамах, в хижинах трапперов, на охотничьих тропах. С конца декабря до самого марта я только и делал, что читал заупокойную молитву. Вы спросите, какое все это имеет отношение к моей истории? Какое вам дело до того, что большие стада северных оленей мигрировали на запад и не стало еды, что на огромных пространствах неизведанных земель воцарились голод и мор, что люди умирали и мир наш пережил чудовищный катаклизм? Мои глаза, обретшие новое зрение в лесной глуши, видят вас насквозь. Как все это связано с Джозефом Брехтом? И с Андре Бове? Почему этот маленький священник из лесных дебрей говорит так долго, но рассказал так мало? Вот что спросите вы. Однако все это имеет значение, все это важно, вот почему я прошу дозволения рассказать мою историю так, как она видится мне. Ведь те страдания, голод, болезни и смерть непостижимым и самым ужасным образом повлияли на многие человеческие создания, дожившие до весны. Как будто по высокому бору пронесся сильный ураган. После этого урагана головы поникли, плечи ссутулились, а разум покинул людей. Да, покинул!

С той зимы «красной смерти» мне часто доводится видеть глаза, которые никогда больше не зажгутся веселым огнем жизни; видеть сильных мужчин, уподобившихся малым детям; видеть лица, что еще недавно дышали юной свежестью, но до срока сморщились и постарели от того, что у нас называют холодным и голодным безумием. Да поможет Господь Андре Бове!

Но довольно, теперь я перейду к своей истории.

Это случилось в июне. Вот уже две недели, как растаял последний снег и реки освободились ото льда, и тут до меня доходит весть, что в старом форте Релайанс умирает отец Божé. Он был на двадцать лет старше меня, и я называл его «mon pere», «отец мой», ибо в первые годы служения он стал мне настоящим отцом. Я поспешил к нему, надеясь подержать его за руку перед смертью. Вы, сержант Маквей, провели много лет в тех местах, около Большого Невольничьего озера, и знаете, что добраться из бухты Кристи в старый форт