Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

тут я бессилен, поскольку ты слишком далеко вторгся в его владения. Кабы мы с тобой договорились насчет девчонки, Упи пошел бы мне навстречу. Боже, ты растоптал дивную мечту!

— Мечту?

Блейк отдал команду собакам и ответил.

— Да, и более того. У меня кое-где имеется иглу — почище того, что соорудил себе сам Упи. Из китового уса и корабельной сосны. Вообрази ее там, Рейн, со мной! Вот какую мечту ты испоганил!

— А ее отец... и остальные...

Теперь в гортанном смехе Блейка зазвучали яростные нотки, как будто Филип ненароком и рассмешил его, и разгневал.

— Неужто ты не знаешь, как эти язычники-когмоллоки относятся к тестю? — спросил он. — Для них это заступник перед небесами для всей клятой семейки. Всевышний о двух ногах. Остальные, говоришь? Да мы их прикончили. Но с тех пор как Упи и его язычники доперли, что я собираюсь забрать девчонку себе, они нипочем не допустят, чтобы с головы старикана упал хоть один волос. А стало быть, папаша ее сейчас жив-здоров, отсиживается в хижине. Господи, ну и влип же ты, Рейн! И позволь спросить: после того как ты прикончишь меня, а они прикончат тебя, кому достанется девчонка? В племени есть один полукровка. Ему, вероятно, ее и отдадут. Сами язычники, знаешь ли, к белым женщинам равнодушны. Так что ее точно приберет к рукам полукровка.

Он рванулся вперед, щелкая хлыстом и покрикивая на собак. Филип не сомневался: в считаные минуты ему открылась немалая доля правды. Без колебаний и принуждений Блейк сознался в убийстве спутников отца девушки, объяснил, по какой причине пощадили Армина. Однако это лишь усилило опасения Рейна. Не будь Блейк твердо уверен, что все сложится в его пользу, не стал бы он так открыто себя выдавать. Его откровения насторожили Филипа еще больше.

После кратких излияний Блейк в течение нескольких часов не делал попыток возобновить беседу и не выказывал желания отвечать Филипу, когда тот обращался к нему. Несколько раз Рейну приходило в голову, что скорость, с которой они движутся, измотает и человека, и зверя еще до наступления темноты. Он знал, что в косматой башке Блейка кроется острый, опасный ум, и с удовлетворением, хотя и не без подозрительности, отмечал, что злодей прилагает поистине нечеловеческие усилия для преодоления неимоверных расстояний. К трем часам пополудни они удалились миль на тридцать пять от хижины, в которой Блейк был взят в плен. Весь этот путь они проделали через безлесную Пустошь, не наблюдая никаких признаков жизни. Только между тремя и четырьмя часами поблизости стали появляться островки леса, и Филип задумался: не сюда ли стремился попасть Блейк до наступления сумерек? В некоторых местах ельники и заросли колючих кустарников смыкались, образуя темные стены, и всякий раз на подходе к таким участкам Филип приказывал Блейку двигаться по середине реки. Ширина русла и обнадеживала, и служила защитой. Лишь на отдельных отрезках пути расстояние от берега до берега не дотягивало до двухсот ярдов, но зато нередко оказывалась вдвое больше. Из подходящих для засады мест, мимо которых лежал их путь, против них можно было успешно использовать только винтовку, и всякий раз, когда возникала такая опасность, Филип держался рядом с Блейком, не выпуская из руки револьвер. Ружейный выстрел — пусть даже холостой — обрек бы Блейка на верную смерть. Сам преступник в этом уже не сомневался.

За час до того, как вокруг сгустились серые арктические сумерки, Филип начал ощущать последствия напряженной гонки. Часы унылого бездействия наложили на лицо Сэли печать усталости. С середины дня собаки тянули нарты по накатанной тропе. Теперь они выдохлись. Неутомимым выглядел один только Блейк. Было шесть часов, когда они достигли равнинной по большей части местности с узкой полосой леса вдоль берегов. Гонка заняла девять часов и растянулась на пятьдесят миль. Именно здесь, на широком участке реки, Филип отдал приказ остановиться.

Первым делом связав Блейка по рукам и ногам, он прислонил его спиной к обледенелому, заснеженному гребню в десяти шагах от нарт. Блейк воспринял это с безразличием, которое виделось Филипу скорее вынужденным, нежели философским. После этого, пока окоченевшая Сэли ходила взад-вперед, чтобы согреться, Филип поспешил к прибрежным зарослям и вернулся с охапкой хвороста. Он развел небольшой костерок и тщательно загородил его нартами. Для приготовления мяса на ужин хватило десяти минут. Затоптав костер, он накормил собак и устроил для себя и Сэли удобную лежанку из медвежьих шкур, позволявшую держать в поле зрения Блейка.

Сгущалась ночная тьма, и силуэт преступника лишь смутно выделялся на фоне заснеженного гребня. У Филипа под рукой наготове лежал револьвер. В этой темноте Филип прижал к себе Сэли. Ее голова легла ему на грудь. Он погрузил губы в невыносимую сладость ее волос, а девичьи руки нежно обвили его шею. Но даже тогда он не отводил взгляда от Блейка и ни на миг не переставал прислушиваться к окружающему безмолвию, нарушаемому разве что надсадным дыханием загнанных собак. Прошло совсем немного времени, и небо стало полниться звездами. Мрак постепенно рассеивался; из темноты поднимался белый мир в холодном, мерцающем великолепии. При свете звезд Филип различал блеск волос Сэли, которые золотой завесой укрывали их обоих, и пару раз, вглядываясь в пространство, отделявшее их от Блейка, уловил вспышку коварного огня в глазах преступника. Оба берега просматривались отчетливо. Человеческое присутствие стало бы доступно взгляду ярдов за двести.

Через некоторое время голова Блейка свесилась на грудь, а дыхание стало глубже. Не иначе как уснул, заключил Филип. Да и Сэли, все так же прижимаясь его груди, вскоре тоже погрузилась в сон. Не спал он один — и был начеку. Собаки, лежа на брюхе, были мертвы для этого мира. Филип бодрствовал в течение часа. За это время он не заметил, чтобы Блейк хоть раз шевельнулся. Ни одного подозрительного звука не уловил его слух. А ночь становилась все ярче от белого сияния звезд. У Филипа в руке по-прежнему был револьвер. Звездный свет играл на нем стальным блеском, который определенно привлек бы внимание Блейка, проснись тот в нужную минуту.

И тут Филип поймал себя на том, что борется — отчаянно борется — со сном. Раз за разом у него слипались веки, и он усилием воли продирал глаза. В его планах отдыху отводилось два-три часа. По прошествии двух часов он в двадцатый раз встрепенулся и посмотрел на Блейка. Тот не шевелился. Голова Филипа еще ниже опустилась на грудь; от изнеможения медленно, неодолимо слипались глаза. Но даже тогда он сознавал, что не вправе поддаваться