Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

что пролегли в самой глухой чаще. Но Филип отдавал себе отчет, что сейчас имеет дело не с белыми людьми и не с индейцами. Эскимосы не знали себе равных как ночные следопыты и ночные охотники. Пять месяцев в году их выживание зависело от способности выслеживать и убивать в темноте. Если они вернулись к горящей хижине, то резонно и даже необходимо было допустить, что теперь эскимосы уже близко.

Филип вторично нашел себе крепкую дубинку. Он ждал, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в густую тьму; и собственное сердцебиение обернулось постепенным и непреодолимым предчувствием — предчувствием надвигающейся беды и совсем близкой опасности. Все мышцы его напряглись, и он сжал дубинку, готовый к действию.

ГЛАВА XVII

Филипу, стоящему с дубиной в руке, казалось, что мир перестал дышать в ожидании того, к чему прислушивался и готовился он сам. Буря полностью стихла. В верхушках деревьев не улавливалось ни одного дуновения, нарушающего эту неподвижность. Затишье, почти мгновенно сменяющее бурю, — известное арктическое явление, которое никого не удивляет, но все же оставляет по себе неотступную память. Вот и сейчас слух Филипа различал еле заметные звуки: почти бесшумный шепот падающего снега, собственное дыхание, стук сердца. Избавиться от этих гнетущих ощущений было невозможно. Филип мог поклясться, что в темноте прячутся глаза и уши, столь же напряженные, как и его собственные. Потемки между тем рассеивались. Из серого хаоса начинали вырисовываться тени. Деревья и кусты обретали форму, а гонимые ветром последние клочья тяжелых туч покидали небесную ширь.

Тем не менее, когда проблески рассвета сменили ночную тьму, он не сошел с места и только теснее прижался к низкорослому ельнику, за которым прятался. Его тревожил вопрос: не испугается ли Сэли его отсутствия? Но он не мог заставить себя продолжить путь... или вернуться. Близилось что-то неведомое! Это было предельно ясно — как то, что ночь сменяется днем. Но он ничего не видел и не слышал. Сейчас уже достаточно рассвело, чтобы разглядеть любое движение на расстоянии пятидесяти ярдов, и Филип не отрывал взгляда от небольшой прогалины, через которую шла их тропа. Окажись рядом швед Олаф Андерсон, он мог бы поведать ему о другой подобной ночи и о другом бодрствовании. Ведь Олаф на собственном опыте узнал, что эскимосы, как и волки, ходят двумя парами и двумя четверками, а кроме всего прочего — опять же, как волки, — не затаптывают санный след, а держатся по обе стороны от него.

Про след Филип не забывал. И пока он бодрствовал, томясь необъяснимым предчувствием вражеской атаки, мысли его резко вернулись к девушке, оставленной на расстоянии сотни ярдов. В столь критическом положении голова у него раскалывалась от множества вопросов, даже когда он сжимал в руке дубинку. Ради этой девушки он готов был сражаться. Ради нее готов был убивать и сам погибнуть. Он любил ее. И все же... она оставалась загадкой. Он держал ее в объятиях, чувствовал, как ее сердце бьется у его груди, целовал ее губы, глаза и волосы, а она в ответ полностью доверялась его объятиям. Она вручала себя ему, и он без колебаний стал бы защищать свое. И в голове у него с новой силой застучали прежние вопрос: кто она и по какой причине таинственные враги преследуют ее в серой дымке рассвета?

И тут до его слуха донесся какой-то звук. У него замерло сердце. Он затаил дыхание. Этот звук был почти неотличим от шепота ветра и деревьев, но поразил его чувства, как раскат грома. Это было скорее ощущение присутствия, нежели звук. Тропа оказалось пуста. Филип окинул взглядом всю открытую местность, но и там не обнаружил никакого движения. Он повернул голову — медленно, не сходя с места, и у него вырвался вздох, который застыл на губах и тут же умер. В каком-то десятке шагов от него стояла неподвижная фигура в широкой меховой кухлянке и башлыке — низкорослое привидение с огненными глазами, на первый взгляд больше походившее на монстра, чем на человека.

В мозгу Филипа сработало нечто быстрее мысли — подсознательный инстинкт самосохранения, подобный вспышке пороха. Это подсознательное «я» и запечатлело первый фотографический образ: странную осанку существа в башлыке, поднятую руку, какой-то холодный, полосатый блеск в рассветных лучах, и, откликаясь на это первое впечатление, физическое «я» Филипа рухнуло в снег, а в том пространстве, где только что находились его плечи и голова, просвистело копье.

Временной промежуток между броском и падением Филипа был настолько ничтожен, что эскимос уверовал, будто поразил жертву. У него вырвался победный клич. Это было «сакутвоу» когмоллоков — крик торжества при пролитии крови, вопль, разрывающий воздух на милю вокруг. Но «сакутвоу» тут же утонуло в другом вопле. Филип стремительно вскочил на ноги с того места, где упал как подкошенный. Его дубинка взметнулась вверх и, прежде чем изумленное существо в башлыке смогло увернуться, обрушилась на него с невообразимой силой. Этот единственный удар, по всей видимости, раздробил эскимосу плечо. Когда тот рухнул, другой удар поразил его голову в башлыке, и второй вопль сменился отвратительным хрипом. От силы своего замаха и удара Филип едва устоял на ногах. Не успел он опомниться, как из темноты к нему ринулись две другие фигуры. Их крики были неотличимы от звериных. У Филипа не получилось вновь пустить в ход дубинку. Даже не изготовившись, он увернулся от занесенного копья, прыгнул на ближайшего из врагов и сцепился с ним. Удар кулаком пришелся прямо в зубы эскимосу. От второго удара когмоллок выронил копье. Каждая вена в теле Филипа пульсировала от ярости и возбуждения битвы, и у него вырвался крик, который тут же заглушила пара меховых рукавов. Голова Филипа откинулась назад, и он упал.

Его пронзил ужас. Это был единственный неодолимый борцовский прием эскимосов — захват шеи. Выполненный сзади, он не оставлял шансов на спасение. Этот древний «сасаки-вечикун», «жертвенный захват», передаваемая от отца к сыну хитрая уловка, позволяет одному когмоллоку удерживать беспомощного противника, пока второй вырезает врагу сердце. Распластавшись на спине, с заломленными плечами и шеей, Филип на мгновение замер. Над ним прозвучал резкий приказ одного эскимоса другому — поспешить с ножом. Услышав ворчливый отклик, Рейн успел нащупать в кармане миниатюрный револьвер Сэли. Пальцы быстро вытащили оружие и взвели курок за спиной; вывернув руку так, что хрустнул локоть, Филип спустил курок. Выстрел был произведен наугад. Вспышка пороха обожгла зверское губастое лицо, обрамленное башлыком из тюленьих шкур. Филип не услышал ни крика, ни стона. Но руки, сжимавшие его шею, ослабили