Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

ее в обращенные к нему губы. Но тут у нее вырвался странный, приглушенный стон, похожий на птичий клекот, и она, отвернувшись, исчезла в темноте своей комнаты.

После этого он почти не слышал грохота и завывания бури. Ему допоздна не спалось. Перед тем как задуть последнюю свечу, он затопил высокую коробчатую печь Брэма.

И после этого не менее часа лежал без сна, думая о Сэли и о том великом счастье, которое за один день вошло в его жизнь. За этот час он составил планы на всю жизнь. А потом забылся беспокойным, тревожным сном, наполненным множеством видений.

Тем временем ураган ненадолго утих, но вскоре обрушился на хижину с удвоенной яростью. В окно будто колотил чей-то кулак, угрожая выбить стекло. В дымоход, распахнув печную заслонку, внезапно хлынул поток мокрого снега, и густую тьму хижины словно кинжалом вспорол ослепительный луч красного света. В сновидениях Филипа каждый звук играл свою роль. Сейчас в каждом сне, в каждом обрывке сна ему являлась эта девушка. Как ни удивительно, она всякий раз оказывалась его женой. И что еще удивительней, бескрайние леса и глубокие сугробы не играли в этих снах никакой роли. Вот он рука об руку с Сэли. Вот они пошли собирать букет из полевых цветов, но попали в грозу и укрылись в заброшенном, ветхом сарае прямо на лугу. Филип чувствовал, как Сэли дрожит у него на груди, и гладил ее по волосам, пока над ними гремел гром, а вспышки молний наполняли ее глаза страхом. Вслед за тем его посетило видение осеннего вечера, когда они в компании каких-то парней и девушек жарили на костре кукурузу. У него, бывало, случались простуды, и даже сейчас, во сне, ему щекотал ноздри дым костра. Филип начал чихать и постоянно уворачивался от пламени, а Сэлли смеялась, потому как дым досаждал ему, словно вредный подросток. В тот вечер дым был особенно настырным, и девичий смех вскоре прекратился. Сэли бросилась к Филипу и накрыла ему глаза своими мягкими ладонями. Он беспокойно заворочался на койке и зарылся носом в одеяло, которое служило ему подушкой. Дым не оставлял его в покое даже там, и Филип стал задыхаться, чихая. Тогда лицо Сэли растворилось.. Он в очередной раз чихнул — и проснулся.

Взбудораженные чувства тут же повиновались его воле. Хижина утопала в дыму. Дым, который слепил ему глаза, не мог скрыть языков пламени, взмывающих к потолку. Вслед за тем послышался глухой, хищный треск горящей смолы, и Филип со сдавленным криком вскочил с койки.

Ошеломленный дымом и пламенем, он понял, что нельзя терять и доли секунды. Выкрикивая имя Сэли, он ринулся к ее двери, которую уже лизало пламя, преграждавшее ему путь. Его крик разбудил ее сразу, и Филип, ворвавшись к ней в комнату, увидел, что она уже стоит лицом к слепящим языкам пламени. Не давая ей опомниться, он мгновенно обернул ее одной из тяжелых медвежьих шкур и поднял на руки. Прижимая девушку к груди, он опустил голову и бросился обратно в огненную пучину. Хижина, сложенная из просмоленных бревен, смахивала на трутовую коробчонку, и даже два десятка мужчин не смогли бы потушить разбушевавшееся пламя. Западный ветер не подпускал Филипа к входной двери, но он чудом прорвался сквозь слепящий дым и нащупал засов.

Не прошло и десяти секунд, как он, шатаясь под тяжестью своего груза, выбежал в ночь. Когда ветер ворвался в распахнутую дверь, пламя взорвалось адской вспышкой и хижина превратилась в кипящее море огня. Огонь вырвался из окна и печной трубы, и путь Филипа к открытой калитке освещало пламя. Только выбравшись за ограду к опушке леса, он остановился и оглянулся. У них над головами носился ветер, который выл и стонал в верхушках елей, но даже эти звуки заглушались ревом огня. Филип услышал рыдания у своей груди и порывисто прижал к себе девушку, заслонив собой ее лицо и борясь с леденящим сердце ужасом. Когда ее руки выскользнули из-под медвежьей шкуры и обхватили его шею, он ощутил на себе бремя безнадежности, черной, как сама ночь. Хижина теперь превратилась в столб пламени, а ведь в ней оставалось все, что помогло бы им выжить. Кров, одежда, съестные припасы — все исчезло. Сейчас Филип думал не о себе, а о девушке, которую нес на руках, и, все сильнее сжимая объятия, стал впотьмах целовать ее губы, глаза и растрепанные волосы, повторяя то, что теперь обернулось ложью: она в безопасности и ничто не может ей навредить. Он чувствовал, как ее мягкое тело дрожит и пульсирует, и это более всего остального наполняло его ужасом — ужасом от мысли, что единственным ее теплым покровом была медвежья шкура. За секунду до этого Филип ощутил холодное прикосновение обнаженной девичьей ступни.

И все же он продолжал твердить, прижимаясь щекой к ее лицу:

— Все в порядке, дорогая моя крошка. Мы выберемся — не сомневайся!

ГЛАВА XVI

Его первым порывом после тех жутких секунд, последовавших за бегством от огня, было спасти хоть что-нибудь из хижины. Продолжая разговаривать с Сэли, он опустился на колени, прислонил девушку спиной к дереву и поплотнее укутал в теплую медвежью шкуру. Он благодарил Бога за то, что шкура оказалась достаточно большой и укрыла ее с головы до ног. Оставив Сэли под деревом, он метнулся обратно через калитку. Волков он не боялся. Если они еще не убежали в лес, то, по его расчетам, все равно не стали бы нападать при ослепительном свете огня, которого страшились более всего. У него мелькнула мысль об эскимосах и о том, что пожар вполне мог выманить их оттуда, где они прятались от бури, но эта опасность меркла по сравнению с тревожной миссией, которая стояла перед ним. Из-за владевшей им ночью тревоги и желания быть готовым к любой неожиданности он провалился в сон одетым, но ведь на нем не было ни тулупа, ни головного убора. А что уж говорить о Сэли! Остановившись у границы пламени, занявшего место хижины, он издал крик отчаяния, сжал кулаки и проклял себя за легкомыслие, вследствие которого девушка оказалась лицом к лицу с опасностью более страшной, чем эскимосы или волки Брэма Джонсона. Вина полностью лежала на нем. Это его небрежность при разведении огня в печи привела к пожару, а холодный рассудок отказал ему именно в тот момент, когда он еще мог бы прихватить не одну только медвежью шкуру.

В тот короткий промежуток времени, пока он беспомощно топтался в мареве красного