Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Не иначе как девушка распознала его намерения, потому что ее пальцы вдруг вцепились ему в руку, и она оттащила его от человека-волка, увещевая на непонятном языке. А Брэм тем временем отвернулся от печки, взял ведро и, не глядя на тех двоих, вышел из хижины. Они услышали его смех, когда он оказался среди волков.

И снова догадки Филипа рассыпались подобно карточному домику. В следующие мгновения до него дошло, о чем говорила ему девушка: Брэм не причинил ей вреда. Она почти истерически старалась убедить в этом Филипа и наконец за руку втянула его за полог. Намерения ее были теперь так же ясны, как и слова. Она показывала, как много Брэм для нее сделал. Перегородив домишко, он обустроил для нее отдельную комнату и вдобавок соорудил небольшую пристройку к главной стене, с входом через узкую дверь, сработанную из зеленых молодых стволов. Филип отметил, что перегородка тоже сделана из свежей древесины. За исключением койки, придвинутой к стене, грубого стула, дощатого стола и полудюжины медвежьих шкур на полу, комната была пуста. На стене висело несколько предметов одежды: меховой башлык, двубортная, стянутая красным поясом куртка из плотной шерстяной ткани в клетку и что-то еще, спрятанное в небольшой узелок.

— Кажется, я начинаю понимать, о чем ты толкуешь, — сказал он, глядя в ее сияющие голубые глаза. — Ты убеждаешь меня не убивать Брэма Джонсона, когда он отвернется или утратит бдительность, и хочешь, чтобы я поверил, будто он не причинил тебе никакого вреда. И все же в тебе сидит глубинный страх. Я это знаю. Только что твое лицо было серовато-бледным, но сейчас... сейчас... это личико… прекрасней его я не видел. Так вот, послушай, девочка...

Она слушала, и ему было приятно видеть блеск в ее глазах и мягкую податливость стройного, красивого тела.

— Я запутался, — продолжал он с откровенной улыбкой. — По крайней мере, на данный момент. Быть может, я спятил, как Брэм, хотя пока что этого не осознал. Отправился на поиски двух индейцев, а нашел одного безумца. И в хижине безумца обнаружил тебя. Поначалу у тебя был такой вид, будто ты стоишь прямо перед... ну, раз ты все равно не понимаешь, могу сказать начистоту: перед вратами ада! Если ты не боишься Брэма и он не причиняет тебе зла, почему у тебя был такой затравленный вид? Я в тупике. Повторяю: в полном тупике. Отдал бы миллион долларов, чтобы только разговорить Брэма. Я встречал его взгляд. Равно как и ты — у тебя кровь отхлынула от лица, как будто сердце остановилось. И все же ты твердишь, что он не сделал тебе ничего дурного. Боже, хотел бы я в это поверить!

На ее лице он увидел отражение перемены, которая, должно быть, внезапно произошла в нем самом.

— Ты находишься за полторы тысячи миль от других людей с такими же волосами, глазами и цветом кожи, как у тебя, — продолжил Филип, будто рассуждения вслух могли пролить хоть какой-то свет на нынешнее положение дел. — Будь в тебе что-нибудь черное... Но нет. Ты вся золотистая... бело-розовая и золотистая. Если Брэм снова развяжет язык, он, чего доброго, начнет рассказывать, что ты родом с Луны и что летучая нечисть для того примчала тебя из космоса, чтобы ты вела для него хозяйство. Боже мой, неужели ты не можешь хотя бы намекнуть, кто ты и откуда?

Он замер в ожидании ответа — и она улыбнулась. В этой улыбке было нечто трогательно-милое. У него в горле застрял какой-то ком, и на мгновение он забыл о Брэме.

— Ни бельмеса не понимаешь, да? — Он взял ее руку в свои ладони и крепко сжал, но только на миг. — Ни словечка? Но мы постепенно сближаемся... мало-помалу. Я знаю, ты здесь уже довольно давно, и с утра до вечера, с тех пор как летучая нечисть примчала тебя с Луны, тебе на зубок перепадает только мясо. И подозреваю, даже без соли. Я видел, как тебя тянет к съестному, разложенному на полу. Пойдем-ка завтракать!

Он вывел ее в другую комнату, где она с большой охотой взялась собирать вместе с ним оставленную на полу снедь. У Филипа отлегло от сердца, и за разговором он торопливо готовил завтрак, которого, по его мнению, она жаждала. Смотреть на нее в упор он избегал. Ему вдруг стало ясно, что ее положение куда более щекотливо, нежели его собственное. Он также почувствовал, как по его жилам пробежало новое волнение. Это было приятное чувство, но осмысление его Филип отложил на потом. Он решил для начала разобраться, почему она предельно ясно дала ему понять, что Брэм не причинил ей вреда.

— А если б он тебя обидел, ты бы, думаю, позволила мне размозжить ему голову, когда он склонится над печкой, верно? — предположил он, помешивая варево из сушеного картофеля в одном из своих котелков.

Оторвавшись от стряпни, он заметил, что глаза ее сияют, а губы чуть приоткрыты. Девушка была восхитительно хороша собой. Он знал: она напрягается изо всех сил, чтобы его понять. Ее коса соскользнула с макушки. Толщиной примерно с его запястье и частично распущенная. Филип и помыслить не мог, что женские волосы способны хранить в себе такое мягкое, теплое пламя бархатистого золота. Вдруг он распрямился: на него снизошло озарение.

— Меня зовут Филип Рейн, — сообщил он. — Я — Филип Рейн... Филип Рейн... Филип Рейн... — повторял он, раз за разом тыча себя в грудь.

Очень скоро девичье лицо просветлело. Можно было подумать, они вдруг прорвали разделявший их барьер. Медленно, отчетливо, с улыбкой она повторила его имя, а затем, прижимая руки к груди, назвалась:

— Celie Armin.

Ему хотелось перепрыгнуть через очаг и пожать ей руку, но картофель уже сильно шипел. Сэли́ Армин! Филип твердил это имя, помешивая картофельную гущу, и всякий раз девушка одобрительно кивала. Имя походило на французское, но полминуты экспериментов с несколькими примитивными фразами на языке Пьера Брео убедили Филипа, что девушка не понимает ни слова.

Тогда он просто повторил:

— Сэли!

И она почти одновременно ответила:

— Philip!

Снаружи донеслись звуки, возвещавшие о появлении Брэма. За рычанием и скулежом стаи последовали тяжелые шаги, и человек-волк вошел в хижину. Филип не повернул головы в сторону порога. Да что там говорить: ему даже не пришло в голову посмотреть, как повлияло возвращение Брэма на Сэли Армин. Он все так же небрежно кашеварил. И даже что-то насвистывал, а затем, после двух-трех заключительных помешиваний гущи,