Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Он не понимал ни одного ее слова. Это не был говор чиппевай, кри или эскимосов. И уж тем более не французский, немецкий или какой-либо другой узнаваемый им язык. Женский голос звучал чисто и негромко. Он слегка дрожал: девушка учащенно дышала. Но выражение, которое вначале ужаснуло Филипа, исчезло без следа. Она заплела косы и золотым венцом уложила их на макушке; а цвет ее лица вызывал в памяти редкие оттенки, какие увидишь разве что на полотнах живописцев. Этих поразительных мгновений Филипу хватило, чтобы осознать: такой цвет кожи и такой оттенок волос не встречаются ни у одной народности, когда-либо обитавшей на Севере. Даже когда девичьи губы произносили какие-то слова, он смотрел только на Брэма. Человек-волк преобразился. Его странные глаза сияли, тяжеловесное лицо полнилось собачьей радостью, а толстые губы двигались будто бы в унисон с девичьими устами. Возможно ли, что он ее понимал? Был ли этот чуждый язык общим для них обоих?! Сначала Филип подумал, что так оно и есть, и все ужасы его положения обрушились на него в беспорядке и путанице. Девушка, стоящая перед ним, вроде бы ликовала из-за возвращения Брэма, и Филип с тяжелым сердцем ждал, что Брэм вот-вот заговорит, а там и перейдет от слов к действию.

Когда девушка умолкла, человек-волк отозвался гортанным криком сродни победной песне. Он опустился на колени рядом с вещевым мешком и принялся выкладывать его содержимое на пол, бормоча что-то невнятное.

Филип не сводил взгляда с девушки. Она теперь смотрела на него. Ее руки были сцеплены на груди, а в лице и позе читалась безмолвная мольба о понимании. Истина снизошла на Филипа, как озарение. По какой-то причине девушка заставила себя появиться во всей красе перед человеком-волком. Заставила себя улыбаться, заставила свое лицо лучиться радостью, а слова — слетать с уст. И теперь, чтобы объяснить их значение Филипу, она указала на Брэма, который стоял на коленях, склонив огромную голову и плечи над мешком, а потом воскликнула низким, напряженным голосом:

— Tosse... tosse... han er tosse!

Но толку в этом не было. Филип ничего не понял и не сумел скрыть замешательства. И тут его осенило. Пользуясь тем, что Брэм стоял к нему спиной, он указал глазами на поленья. Его пантомима была ясна. Не вышибить ли мозги человеку-волку, покуда тот стоит на коленях?

Он видел, что его немой вопрос вызвал у девушки волну тревоги. Она помотала головой. Ее губы беззвучно произносили все те же непонятные слова, и, вновь посмотрев в сторону Брэма, она повторила: «Tosse... tosse... han er tosse!» — после чего внезапно сжала себе голову. Тонкие пальцы зарылись в золотой венец. Глаза расширились — и тут до него дошло. Она говорила ему то, что он и так знал: Брэм Джонсон — безумец, и Филип повторил за ней: «Tosse, tosse», многозначительно постучав себя по лбу и кивая в сторону Брэма. Да, именно так. Он понял это по ее быстрому вздоху облегчения. До этого она боялась, как бы Филип не напал на человека-волка. А теперь была рада, что он понял: причинять хозяину вред нельзя.

Всего несколько минут назад ситуация казалась ему довольно прозрачной, но теперь стала еще более загадочной. Даже когда человек-волк поднялся с колен, все еще бормоча себе под нос нечто бессвязно-ликующее, в голове у Филипа прозвучал главный и не имеющий ответа вопрос: кто эта девушка и что она значит для Брэма Джонсона, безумца-преступника, которого сама боится, но в то же время щадит?

И тут он заметил, как она пожирает глазами добычу Брэма, разложенную на полу. В ее глазах мелькал голод. Теперь это был живой, пульсирующий, неотъемлемый признак ее сущности, точно так же как безумие Брэма было признаком его натуры. Наблюдая за девушкой, Филип понял, что сейчас медленно приподнимается занавес над трагедией золотой петли. В некотором смысле выражение девичьего лица потрясло его больше, чем все, что виделось ему на лице Брэма. У него перед глазами будто бы приподнялась завеса, открыв ему невероятную правду и отчасти тот ад, через который довелось пройти этой незнакомке. Она изголодалась, но не по мясу! В голове у Филипа мелькнул вопрос: зачем человек-волк проделал столь долгий путь на юг и почему напал на него, прибрав к рукам его съестные припасы? Только ради девушки. Теперь он понимал: не что иное, как женская гордость, сдерживала порыв, бурливший во всех жилах ее существа. Ее тянуло броситься на колени рядом с добычей, но она помнила, что рядом стоит он, законный владелец этих богатств! Их глаза встретились, и от стыда за свое молчаливое признание она залилась багровым румянцем. Женский инстинкт подсказывал ей, что она выдала свою животную сущность и что чужак, должно быть, на мгновение узрел в ней нечто схожее с безумием Брэма.

ГЛАВА X

Только когда Филип ощутил под своей ладонью волнующее тепло женского локтя, ему открылась вся степень риска. Он резко развернулся, чтобы посмотреть на Брэма. Еще не ведая, что человек-волк безумен, он импульсивно протянул к нему руку.

— Брэм, она же голодает! — выкрикнул Рейн. — Теперь я понимаю, зачем тебе понадобились мои припасы! Но почему ты прямо не сказал? Почему до сих пор не объяснил, кто она такая, как попала сюда и чего ты хочешь от меня?

Он выжидал, но Брэм, уставясь на него, хранил молчание.

— Говорю же, я тебе друг, — продолжал Филип. — Мне...

Завершить мысль он не успел: хижину внезапно заполонил безумный хохот Брэма. Он грохотал еще страшнее, чем на открытой Пустоши или в лесу, и Филип ощутил дрожь стоявшей подле него девушки. Ее лицо оказалось в непосредственной близости от его плеча, и Филип, опустив глаза, увидел, что оно стало смертельно бледным, но девушка, невзирая ни на что, даже сейчас пыталась улыбаться Брэму. А Брэм продолжал хохотать — и глаза его вспыхнули зеленоватым огнем, когда он повернулся к печке и стал подбрасывать в огонь дрова. Это была жуткая сцена. Смех Брэма, мертвенно-бледное лицо девушки — и ее улыбка! Филип более не задавался вопросом, кто она такая и как оказалась здесь. Его преследовала все та же кошмарная мысль: она здесь, и ее истерзанная душа взывает к нему из глубины волшебных аметистовых глаз, говоря, что Брэм принудил ее расплатиться за все сполна. У Филипа напряглись все мышцы при виде огромной фигуры, склонившейся над печью. Такая возможность подворачивается только раз. Один прыжок — и он схватит преступника за горло. С таким преимуществом борьбу можно вести