Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

продвигалась по бесконечной равнине, и всякий раз, когда волки на мгновение сбавляли темп, Брэм хлестал их по серым спинам кнутом и требовал пошевеливаться. Ледяная корка Пустоши была настолько твердой, что снегоступы больше не требовались; Филип не раз вылезал из саней, чтобы бежать вместе с человеком-волком и его стаей, покуда не выдыхался. Дважды он мчался с Брэмом плечом к плечу.

Во второй половине дня компас подсказал ему, что они теперь движутся не на север, а почти точно на запад. После этого он сверялся с компасом каждые пятнадцать минут. И всякий раз направление было на запад.

Филип был убежден, что Брэма подгоняет какое-то непривычное волнение, и не сомневался, что волнение это овладело им при виде съестного, обнаруженного в рюкзаке. Снова и снова Рейн слышал, как этот великан бормочет что-то себе под нос, но не произносит ни одного внятного слова.

Когда они наконец остановились, серые сумерки этого мира сгустились вокруг них еще плотнее.

И теперь, как уже бывало, Брэм на несколько мгновений вроде бы превратился в здравомыслящего человека. Указав на вязанку хвороста, он непринужденно, будто продолжая разговор длиною в целый день, сказал Филипу:

— Огонь, мсью.

Волки в изнеможении рухнули наземь, вытянули между лап свои большие шерстистые головы, и Брэм неспешно прошелся вдоль их вереницы, обращаясь к каждому по отдельности. А после вновь погрузился в невозмутимое молчание. Из-под кипы медвежьих шкур он достал чайник, наполнил его снегом и подвесил над охапкой хвороста; Филип чиркнул спичкой. В дело пошел и собственный чайник Филипа.

— Далеко мы продвинулись, Брэм? — спросил Филип.

— Полсотня миль, мсью, — отчеканил Брэм.

— И сколько еще осталось?

Брэм хмыкнул. Лицо его сделалось еще более невозмутимым. У него в руке был тесак для резки мяса карибу. От лезвия исполин поднял взгляд Филипа.

— Я убить человек в Годс-Лейк: он воровать нож и обзывать меня враль. Убить его — вот так! — И, выхватив откуда-то хворостину, сломал ее пополам.

За этим последовал жутковатый смех.

Подойдя к запасам мяса, Брэм, словно глухонемой, стал нарезать куски для волчьей стаи. Филип приложил массу усилий, чтобы его разговорить: то смеялся, то свистел и даже попробовал спеть куплет из «Песни о карибу», которую, по его расчетам, Брэм слышал уже много раз. Поджаривая на костре свой шмат мяса, он рассказывал о тундре и о большом оленьем стаде, которое заметил на востоке, задавал Брэму вопросы о погоде, о волках и о местности, что простиралась на север и на запад. Не раз он мог с уверенностью сказать, что Брэм не упускает ни единого слова, но в ответ слышал лишь редкое фырканье.

Еще час после ужина они продолжали растапливать снег, чтобы получить питьевую воду для себя и волков. Их уже окутала тьма; при свете костра Брэм выкопал в снегу берлогу для ночлега и наклонил над нею сани на манер крыши. Филип устроился, как мог, в своем спальном мешке, для надежности прикрывшись еще и палаткой. Огонь погас. Вскоре тяжелое дыхание Брэма сообщило Филипу, что волк-человек заснул. Сам он погрузился в дремоту нескоро.

Позже его разбудило пожатие стальных пальцев, сдавивших локоть; привстав, он услышал рядом голос Брэма:

— Подъем, мсью.

Было так темно, что Филип даже не смог разглядеть Брэма, когда встал, но через мгновение услышал возню среди волков и понял, что тот собирается в путь. Когда спальный мешок и палатка Рейна перекочевали в сани, Филип чиркнул спичкой и посмотрел на часы. Было слегка за полночь.

В течение двух часов Брэм вел свою упряжку прямо на запад. После этого тьма рассеялась, звезды мало-помалу становились ярче и многочисленнее, и равнина освещалась со всех сторон, как в ту ночь, когда Филип впервые увидел Брэма. Изредка зажигая очередную спичку, Филип продолжал фиксировать направление и время. В три, к его удивлению, они наткнулись на небольшой лесной массив. Чахлые, скрученные ветрами ели занимали не более полуакра, но это убедительно доказывало, что граница леса уже близко.

От ельника Брэм направился строго на север, и в течение часа путь их пролегал по белой Пустоши. Вскоре после этого они подошли к окраине редколесья, которое становилось все гуще по мере их продвижения. До рассвета они углубились в лес миль на восемь или десять. А в серый, безрадостный рассветный час перед ними, откуда ни возьмись, выросла хижина.

У Филипа участилось сердцебиение. Здесь будет наконец-то разгадана тайна золотой ловушки. Такова была его первая мысль. Но когда они подошли ближе и остановились на пороге, его захлестнуло горькое разочарование. Здесь не было жизни. Из трубы не валил дым, а дверь почти целиком скрывалась за огромным сугробом. Его мысли прервал резкий щелчок кнута. Волки бросились вперед, и от безумного хохота Брэма по лесу прокатилось странное, леденящее душу эхо.

С того момента, как они оставили позади занесенную снегом, безжизненную, заброшенную избушку, Филип перестал ориентироваться в пространстве и времени. Он мог лишь предполагать, что Брэм приближается к концу своей тропы. Волки были еле живы. Сам человек-волк порой отставал и с полуночи все чаще становился на задок саней. Но он не останавливался, и Филип с нарастающим нетерпением вглядывался вперед.

В восемь утра, спустя два часа после того, как хижина осталась позади, они достигли поляны, в центре которой стояло еще одно жилище. Здесь Филип сразу же заметил признаки жизни. Из трубы поднималась тонкая спираль дыма. Он видел только крышу бревенчатого строения, так как оно было полностью обнесено кольцом частокола шестифутовой высоты.

В двадцати шагах от того места, где Брэм остановил упряжку, находилась калитка. Брэм подошел к частоколу, просунул руку в отверстие на уровне плеч, и створка тут же распахнулась внутрь. С полминуты он пристально смотрел на Филипа, и тот впервые заметил явную перемену в его лице. На нем уже почти не прочитывалась зверская бесстрастность. В глазах вспыхнуло незнакомое сияние. Толстые губы приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, а дыхание участилось, причем в отсутствие физической нагрузки. Филип в молчании остановился как вкопанный. За спиной у него слышался тревожный волчий вой. Не отрывая глаз от Брэма и видя, как на лице человека-волка все отчетливее проступает радостное нетерпение, он содрогнулся при мысли от том, чтó за этим кроется. У Филипа сжались кулаки. Брэм этого не заметил. Он неотрывно смотрел на хижину и на спираль дыма, поднимающуюся из трубы. Наконец, обернувшись к Филипу, он сказал:

— Мсью, ты идти в дом.

Он придержал ворота, и Филип шагнул вперед, но остановился, чтобы уяснить намерения Брэма. Человек-волк обвел рукой ограду:

— На двор я выпускать волки, мсью.

До Филипа дошло. Огороженный