Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

эти разительно отличались от низких, гортанных тонов, которыми пользовался Брэм, говоря на языке чиппева и на смешанном наречии полукровок.

Филип сделал еще одну попытку прервать гнетущее молчание и вовлечь Брэма в разговор. Выразительно поведя плечами, он кивнул в сторону стаи, готовой сорваться с места:

— Если тебе прошлой ночью померещилось, будто я покушаюсь на твою жизнь, почему же ты не натравил на меня своих волков, Брэм? Ведь именно так ты разделался с теми двумя парнями на Пустоши, к северу от озера Касба? [78] Зачем было тянуть до сегодняшнего утра? И куда... Куда, скажи на милость, мы сейчас держим путь?

Брэм вытянул руку:

— Туда!

Это был единственный вопрос, на который он соизволил ответить, указывая при этом, как стрелка компаса, прямо на север. А затем, будто его незамысловатое чувство юмора откликнулось на нечто другое, разразился смехом. Зрелище его смеющегося лица не вызывало ничего, кроме содрогания. Это лицо, на первый взгляд просто некрасивое, превратилось в уродливую, глумливую маску-гаргулью, какие высекают под карнизами на фасадах старинных зданий. Вкупе со взглядом жуткий смех, прогремевший где-то на уровне локтя Брэма, внезапно подсказал еще одну мысль Филипу. Его зазнобило; он с трудом сдерживался: ему хотелось вцепиться в могучие плечи своего похитителя и вытрясти из него слова. Пока смех еще не сошел с лица Брэма, Филипу снова вспомнился Пеллетье. Пеллетье, должно быть, испытывал сходные чувства в те кошмарные дни, когда испещрял дверь своей хижины бессвязными мыслями полубезумного пленника.

Брэм еще не лишился рассудка. Но боролся с той же напастью, которая убила Пеллетье. С одиночеством. С тем жребием, который уготовило ему правосудие за убийство человека.

Лицо его вновь сделалось тяжелым и бесстрастным, когда он, встав во главе стаи, жестом приказал Филипу занять место в санях. От резкого щелка эскимосского хлыста вся волчья стая напряглась. Еще мгновение — и звери, направляемые Брэмом, рванулись вперед.

Филип был поражен темпом, который задал хозяин стаи. Склонив голову и опустив плечи, тот мчался размашистым шагом, заставляя всю упряжку бежать за ним ровной рысцой. Скорость их, навскидку, достигала восьми миль в час. В течение нескольких минут Филип не мог оторвать взгляда от Брэма и серых волчьих спин. Они его завораживали, но в то же время вид их, мчащихся впереди него в безмолвный и пустой мир, наполнял его непонятным и непреодолимым состраданием. Он видел братство человека и зверя. Это было великолепно. Это было подобно сказке. И к этому их подтолкнул закон!

Потом Рейн исследовал сани. На дне лежали одеяла Брэма — рулон медвежьих шкур. Среди них выделялась одна — шкура белого медведя. Рядом со шкурами были свалены окорока оленины, а в непосредственной близости от Филипа, на расстоянии вытянутой руки, валялась дубина Брэма. Рядом с дубиной лежало старое ружье, казенное, однозарядное, и Филип задался вопросом: зачем Брэму вздумалось уничтожать отнятое у него новое оружие, вместо того чтобы взять его себе взамен этой рухляди? Ему волей-неволей вспомнилась позапрошлая ночь, когда он выбрал для убежища дерево под звездным небом.

Ничуть не лучше, а то и хуже старого ружья сохранилась видавшая виды дубина в добрых три фута длиной, вырезанная из березового ствола. Рукоять была до гладкости отполирована ладонью владельца и приобрела цвет красного дерева. На ударной части дубины темнели вмятины и многочисленные пятна, говорившие сами за себя. Ни утвари, ни следов какой-либо провизии, кроме мяса карибу, в санях не было.

Весь задок саней занимала огромная связка елового лапника, стянутая сыромятным ремнем, из-под которого торчала грубая рукоять топора.

Из всей поклажи Филип более всего дивился допотопному стрелковому оружию и шкуре белого медведя. Подайся он хоть немного вперед — и ружье оказалось бы у него в руках; мысль о том, что он вряд ли промахнется, целясь в широкую спину бегущего впереди человека, поразила его, как удар током. Брэм либо забыл о своем оружии, либо слепо верил в защиту стаи. А может, он доверял своему пленнику? Именно на этот последний вопрос Филип был бы рад получить утвердительный ответ. У него не было намерения причинить зло Брэму. Еще менее он намеревался бежать. Размышляя о своих намерениях, он не вспоминал, что является слугой закона и давал присягу, которая, в частности, обязывала его доставить Брэма — живым или мертвым — в главный штаб. С прошлой ночи Брэм уже не был для него преступником. Он уподобился Пеллетье, толкнувшему Филипа на странное приключение, обещавшее азарт и напряженные ожидания, каких тот никогда не испытывал в охоте на человека.

Убери Рейн из этих логических построений золотую петлю, чей трепет ощутил в собственных пальцах, не разгляди он ее теплые отблески на столе у Пьера Брео, где она лежала расплетенной, — и его нынешнее отношение к Брэму Джонсону можно было бы отнести на счет чисто физического состояния, а возможно, и расценить лежащее в пределах досягаемости ружье как руку Провидения.

Но теперь он понимал: вожак стаи мчится к обладательнице золотой пряди. Эта уверенность только крепла в нем с того момента, как он увидел странное преображение Брэма. И теперь, переведя взгляд после осмотра саней на Брэма и его волков, он задался вопросом: куда же ведет этот путь? Возможно ли, что Брэм направляется дальше на север, к заливу Коронейшен [79] и к эскимосам? Еще раньше Филип заметил, что шкура белого медведя изношена лишь самую малость, то есть совсем недавно снята с животного, которое ее носило. Он вспомнил все, что знал из географии. Если они продолжат двигаться в том же направлении, то окажутся к востоку от Большого Невольничьего озера, Большого Медвежьего озера и достигнут Арктики где-то между заливом Мелвилла и рекой Коппермайн [80]. До эскимосских поселений оттуда добрых пятьсот миль. Брэм со своими волками преодолел бы такое расстояние дней за десять... ну, быть может, восемь.

Если догадка была верна и Брэм впрямь держал курс на залив Коронейшен, то у Филипа забрезжило по крайней мере одно возможное объяснение происхождению этой золотистой пряди.

Девушка или женщина, которой они принадлежали, сошла с борта китобойного судна. По всей вероятности, она доводилась женой или дочерью капитану. Судно затерло во льдах, ее вместе с другими членами экипажа спасли эскимосы. Филип ярко представил себе эту картину. Неприятную, жуткую. Он сознавал, что навязывает себе теорию о находящихся рядом с нею белых лишь для того, чтобы отмести более разумное предположение: девушка, как и золотая петля, принадлежит Брэму. Как мог, Филип гнал от себя эту мысль, но она цеплялась за него с упорством, угнетая его мрачными, безобразными предчувствиями.