Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

вскоре засвистел. Тьма опускалась стремительно. К тому времени, когда чай был готов и к нему разогрета лепешка с беконом, сумрак сгустился до черноты — хоть режь ножом. На небосводе не было ни единой звезды. В двадцати футах по обе стороны от себя Филип даже не различал снежных заносов. Время от времени он подбрасывал растопку в слабый огонь и при свете последней хворостины раскурил трубку, а пока курил, достал из портмоне золотистый силок. Свернутая в его ладони петля, уловившая красный отсвет смолистых углей, сияла богатым блеском редкого металла. Только когда костер с последним вздохом пламени догорел, Филип убрал вещицу в кошелек.

С угасанием огня его окружила полная и хаотичная чернота. Он ощупью заполз в свое укрытие, внутри которого натянул вместо полога шелковую армейскую палатку. А после устроился в спальном мешке, на редкость удобном. Такой уютной постелью он не наслаждался со времени посещения хижины Брео. А накануне вообще не сомкнул глаз. Теперь его сморил глубокий сон. Ночные часы пролетели незаметно. Он не слышал завываний ветра, поднявшегося с рассветом. Когда вслед за рассветом наступил день, Филип не уловил и других звуков. Внутреннее сознание, охранявшее его сон, вопило, что пора просыпаться. Оно крепким кулачком стучало у него в мозгу. Наконец Филип тревожно шевельнулся и заворочался в спальном мешке. Глаза распахнулись сами собой. Туннель был залит дневным светом. Филип покосился на лаз, который с вечера затянул палаткой.

Палатки не было.

На ее месте маячила огромная лохматая голова, и до Филипа дошло, что он смотрит прямо в глаза Брэму Джонсону.

[74] Мыс Фуллертона — мыс и полуостров в провинции Нунавут на северо-западном берегу Гудзонова залива.

[75] Утапанаск — на языке индейцев племени кри — легкие одноместные сани, запряженные одной лошадью или собаками (здесь, очевидно, волками).

ГЛАВА VII

Для Филипа были не внове случайные умственные и физические встряски, которые неизбежно сопутствуют отправлению закона на Севере. Но никогда еще не испытывал он такого потрясения, как теперь, когда вглядывался через лаз в черты беглеца.

Случаются моменты, когда человек без лишних раздумий и сомнений приходит к поразительным умозаключениям. И для Филипа такой момент настал. При виде крупной, дикой физиономии в туннеле он сообразил, что Брэм уже некоторое время разглядывал его, спящего, и при желании мог бы с легкостью прикончить. Столь же быстро Филип сообразил, что палатка, прикрывавшая лаз, пропала, да и винтовка, которая своим весом удерживала на месте палатку, исчезла. Он все проспал: Брэм успел прибрать к рукам его имущество. Но не утрата этих вещей и даже не внезапное, ошеломительное появление Брэма нагнало на него какую-то странную оторопь. Виной тому было лицо Брэма, его напряженная и таинственная серьезность, сквозившая во взгляде. В его лице читалась не настороженность победителя, сверлящего глазами свою жертву. Взгляд не выдавал ни малейших признаков злорадства или ненависти. Даже неприязни. Если что и было, то отражение сомнений и тревог человека, столкнувшегося с вопросом, на который он не находил ответа. Теперь Филип мог разглядеть все его черты: высокие скулы, широкие щеки, низкий лоб, плоский нос, толстые губы. Такое лицо могло бы на кого угодно навести ужас, если бы не глаза. Не иначе как Брэм унаследовал их от какой-то белой праматери. Странно было видеть их на лице одичавшего, загнанного существа — серые глаза, большие, красивые. Если бы не грубость прочих черт, эти глаза можно было бы назвать прекрасными. С минуту ни один из мужчин не нарушал молчания. Рука Филипа скользнула к рукояти револьвера, который он, впрочем, не собирался пускать в дело. Затем к нему вернулся голос. Ничто не могло быть естественнее слов, которые он выговорил:

— Здоро́во, Брэм!

— Бу-джур, мсью! [76]

Шевельнулись лишь толстые губы Брэма. У него оказался гортанный, низкий голос. Почти мгновенно голова его скрылась.

Филип мигом выбрался из спального мешка. Снаружи до него донесся совсем другой звук — тоскливый вой звериной стаи. Брэма он не слышал. Невзирая на уверенность, которую внушило ему первое впечатление от Брэма, по спине у него пробежала дрожь, когда он на четвереньках, с револьвером в руке выглянул из торца в отверстие лаза. Быть ему крысой в ловушке, если Брэм натравит на него своих волков! Какое развлечение для стаи — а может, и для ее хозяина! Филип прикинул, что успеет завалить от силы двух-трех зверей — и только. Остальные вихрем бросятся на него, вспарывая снежные стены с легкостью пловца, который взрезает воду. Неужто он дважды остался в дураках? Чем приветствовать Брэма Джонсона, троекратного убийцу, не лучше ли было уложить его на месте?

Рейн пополз к выходу и вновь услышал рычание и скулеж. Вроде бы, звуки эти доносились издали. Добравшись до конца туннеля, он выглянул через отверстие, пробитое им в корке наста.

Оттуда ничего не было видно — ничего, кроме бескрайней тундры и протоптанной им самим дорожки, ведущей к снежной дюне. Держа дуло револьвера вровень с отверстием, он услышал голос Брэма:

— Мсью... ствол... нож... или ты убит. Волки сильно голодал...

Брэм стоял чуть за пределами его поля зрения.

Говорил он негромко, ровным тоном, но Филип почувствовал в его словах ледяную, бесстрастную решимость, противиться которой, как он понимал, было бы сумасшествием. Брэм обладал чем-то бо́льшим, нежели обычная хватка злодея. Волки давали ему не только преимущество, но и уверенность. Не учти этого Филип, медливший с «кольтом» в устье снежного туннеля, его вмиг отрезвило бы зрелище трех волков Брэма шагах в тридцати от входа. Они поражали своими гигантскими размерами, и все трое нацелились на его убежище, оскалив длинные, острые клыки. К этой тройке присоединились четвертый и пятый, а затем в поле зрения стали парами и тройками возникать остальные, покуда их не собралось десятка два. Они беспокойно скулили, а их челюсти щелкали почище кастаньет. Поймав на себе взгляды двадцати пар глаз, Филип невольно отшатнулся. Он знал, что Брэм сдерживает эту свору, но не улавливал ни слова, ни сигнала. У него на глазах в воздухе стремительно развернулась длинная змееподобная тень, и принадлежащий Брэму двадцатифутовый хлыст из кишок карибу злобно просвистел над головами зверья. От такой угрозы стая разбежалась, и вновь раздался голос Брэма:

— Мсью... револьвер... и нож... или я спускать волки...

Не успели стихнуть эти слова, как револьвер Филипа вылетел через отверстие и упал в сугроб.

— Держи, старик, — объявил Филип. — А вот и нож.

За револьвером последовал тесак в ножнах.

— Может, тебе еще и постель моя требуется?

Филип изо всех сил старался изображать безмятежность. Но при этом не забывал, как