Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

минувшей ночью стрелял в Брэма; естественно было предположить, что стоит ему только высунуться из укрытия, как Брэм захочет вышибить ему мозги. И если Брэм оставил без ответа его вопрос о постели, это ровным счетом ничего не значило. Филип громче повторил свои слова, но ответа все равно не последовало. Не зная, что и думать, он принялся сворачивать одеяла и не смог сдержать мрачного смешка. Какой отчет он представит департаменту — если, конечно, останется в живых! На бумаге этот эпизод будет выглядеть анекдотично: зарылся в снег, как сурок перед зимней спячкой, а потом был приглашен на завтрак проходимцем с дубиной в сопровождении своры клыкастых зверей. Дубину он придумал сам, но через мгновение, просунув в отверстие спальный мешок, убедился, что догадка его верна. Держа в одной руке кнут и дубину, Брэм распихивал по карманам револьвер и нож. Воспользовавшись моментом, Филип скользнул вслед за спальным мешком и, когда Брэм обернулся, уже стоял перед сугробом.

— Утро доброе, Брэм!

Его приветствие утонуло в раскатах яростного рыка, от которого в жилах стыла кровь, хотя Филип и пытался скрыть, что каждый его нерв натянут как струна.

Из горла Брэма в сторону звериной своры вырвался резкий окрик эскимосской брани, и длинный кнут еще раз хлестко обрушился перед волчьими мордами.

После этого Брэм впился взглядом в своего пленника. Впервые Филип узрел то сумрачное выражение его лица, которого страшился. Диковинные глаза вспыхнули зеленоватым огнем. Толстые губы сжались, плоский нос, казалось, расплющился до предела, и вместе с тем Филип с содроганием заметил, как здоровенная голая ручища сжимает дубину, причем с такой силой, что под кожей проступают вены, похожие на сыромятные ремни. Это была готовность убивать. Одно неверное слово, одно неверное движение — и, Филип знал, конец неизбежен.

Тем же зычным голосом, которого требовал говор полукровок, Брэм спросил:

— Зачем ты стрелять... ту ночь?

— Поговорить с тобой хотел, Брэм, — спокойно ответил Филип. — Я в тебя не целился. Я стрелял выше твоей головы.

— Хотел... говорить, — с явным усилием повторил за ним Брэм. — Почему... говорить?

— Хотел спросить: зачем ты убил человека у Божьего озера?

Филип выпалил это, не подумав. Из груди Брэма вырвался рык. Совсем как рык зверя. Зеленоватый огонь в глазах стал ярче.

— Полийс, — ответил он. — Ты — полийс, как тот, из Черчилл, убить мои волки!

Филип пошарил в кармане. У него не хватало духу поднять взгляд. За спиной у Брэма толпились волки. От их зловещего молчания становилось жутко. Они подобрались, не сводя глаз с Филипа; звериный инстинкт подсказывал им, что команда, которой они только и ждали, вот-вот сорвется с толстых губ хозяина. Тот выронил револьвер. Теперь он держал только кнут и дубину.

Филип достал портмоне.

— Ты кое-что обронил, когда ночевал близ хижины Пьера Брео, — выдавил он, не узнавая свой голос, чужой и хриплый. — Я шел по твоему следу, чтобы вернуть тебе одну вещь. Будь у меня такое желание, я мог бы тебя прикончить, когда стрелял поверх твоей головы. Но мне хотелось тебя остановить. Чтобы отдать... вот это.

Он протянул Брэму золотую петлю.

[76] Добрый день, мсье! (искаж. фр.)

ГЛАВА VIII

С полминуты, не меньше, Брэм стоял как истукан, который только что был живым существом. Его глаза больше не сверлили Филипа — они устремились на плетеную косицу из блестящих волос. Впервые его толстые губы приоткрылись. Можно было подумать, он не дышит. Но через полминуты рука его разжалась — и кнут с дубиной упали в снег. Медленно, все еще не отрывая глаз от петли, будто она имела над ним неодолимую колдовскую власть, он делал шаг за шагом, пока не протянул руку, чтобы принять то, что держал Филип. У него с языка так и не слетело ни единого слова. Но полыхавшее в глазах зеленоватое пламя угасло. Морщины на тяжелом лице разгладились, а толстые губы отчасти утратили свою жестокость, когда он поднял перед собою силок, чтобы тот заиграл золотистым блеском. Тут Филип увидел (или, скорее, догадался), что лицо Брэма осветилось улыбкой.

Но этот странный человек по-прежнему не издавал ни звука. Он лишь намотал шелковистый жгут на свои гигантские пальцы и упрятал в недра кухлянки [77]. О присутствии Филипа он, казалось, и думать забыл. Подняв оброненный револьвер, он задержал на нем тяжелый взгляд, потом крякнул, будто в раздумьях, и зашвырнул его далеко в снег. Волки, словно обезумев, бросились в ту сторону. За револьвером последовал нож; а после этого исполин спокойно, будто собираясь колоть дрова, подошел к винтовке Филипа и через колено одним движением переломил приклад у самого ствола, как хворостину для топки.

— Дьявольщина! — прохрипел Филип.

Чувствуя, как в нем поднимается волна злости, он едва не бросился на защиту своего имущества. Но если несколько минут назад Рейн и был в растерянности, то теперь сделался совсем беспомощным. Однако ему пришло в голову, что Брэм, уничтожив его оружие, тем самым сохранил себе жизнь — по крайней мере, на какое-то время. Иначе зачем бы ему понадобились такие меры предосторожности?

Сознавая бессмысленность любых переговоров, Филип умолк. В конце концов Брэм соизволил на него взглянуть и указал на снегоступы, с ночи оставленные у сугроба. Прохрипев что-то невнятное, он дал Филипу понять, что велит ему собираться в дорогу.

Волки настороженно, крадучись возвращались к хозяину. Брэм приветствовал их щелчком кнута, убедился, что Филип готов, и дал ему знак двигаться вперед, на север, а сам устремился следом на расстоянии шагов пяти-шести. Вдвое дальше за ними тянулась волчья стая. Теперь, когда у Филипа начали успокаиваться нервы, а сердце стало биться ровнее, он попытался оценить положение. Прежде всего, было совершенно очевидно, что для Брэма он не попутчик, а пленный; столь же ясно было и другое: золотая петля в последний момент загадочным образом спасла ему жизнь.

Вскоре он понял, как Брэм сумел обвести его вокруг пальца. В двух милях от того большого сугроба были спрятаны громоздкие сани, от которых Брэм и его волки, описав широкую дугу, подкрались к Рейну сзади. Филипа озадачило такое открытие. Беглец как чувствовал, что неизвестный враг будет его преследовать, и, соответственно, применил обходной маневр. Но тогда почему Брэм не напал на него раньше, в ночь охоты на карибу?

Филип наблюдал, как исполин снаряжает упряжку. Волки слушались Брэма, как вышколенные собаки. Они определенно испытывали товарищескую тягу, даже привязанность к человеку-монстру, своему вожаку. Брэм разговаривал с ними исключительно на эскимосском наречии, звуки которого напоминали быстрый — клак-клак-клак — перестук сухих костей. Звуки