Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

открытого места способен разделаться со всей стаей. Впрочем, в этой схватке он мог и проиграть, окажись Брэм вооружен. Сидя на дереве звездной ночью, больше похожей на день, Рейн мог стать легкой добычей. Брэм, не обнаруживая себя, запросто подстрелил бы его из какого-нибудь укрытия. Но других шансов на спасение Филип не видел — и отважился рискнуть.

ГЛАВА VI

Примерно через час Филип сверился со временем. Дело шло к полуночи. За истекший час нервы его натянулись почти до предела. Любой звук, доносившийся с Пустоши или из мелколесья, обрушивал на него умственное и физическое потрясение. Он подозревал, что Брэм и его свора сумеют подкрасться бесшумно, не выдавая себя ни человечьими шагами, ни звериной поступью, и окажутся совсем рядом. У него над головой дважды пролетела крупная полярная сова. В третий раз она спикировала в кусты, на зайца-беляка, и Филипу на минуту почудилось, что его собственный час тоже пробил. К тому же его не на шутку пугали мелкие песцы, любопытные, как дети. Полдюжины раз от их присутствия его бросало в дрожь, и дважды он залезал на дерево.

Еще часом позже наступила разрядка, и, когда нервы успокоились, а пульс замедлился, Филип сказал себе, что его, возможно, минует та судьба, которую он совсем недавно считал неизбежной. Может, Брэма все же отпугнули его выстрелы? В это верилось с трудом. Того странного детину, виденного при свете звезд, никак нельзя было упрекнуть в трусости. Филип опять вызвал перед собой образ Брэма. И теперь, после долгого, почти невыносимого напряжения, его поразило таинственное нечто, присущее лицу этого вожака стаи. Несмотря на то что в лице этом читалась неукротимая жестокость, Филип узрел неизбывную трагедию существа, лишенного надежды. Даже в те моменты, когда осторожность предупреждала Рейна о близкой опасности, он больше не испытывал невыразимого ощущения, какое накрывает человека, охотящегося на себе подобных. Он и сам не мог объяснить, что за перемена терзала сейчас его душу, — какая-то стремительная череда мыслей и чувств, наполнявшая его неподдельным состраданием к Брэму Джонсону.

Ожидание постепенно приглушало его страх перед волками. С течением времени он все яснее представлял себе этого исполина: затравленный взгляд, даром что охотничий; бесконечное одиночество, с которым тот прислушивался к звукам, исходящим от своих единственных друзей, одетых в шерстистые шкуры и несущихся впереди. Невзирая на пронзительный крик, обращенный к стае, и дикий смех, прилетевший из снежной белизны после выстрелов, Филип был убежден, что Брэм пребывает в здравом уме. Рейн слыхал рассказы о людях, которых убило одиночество. Одного такого он даже знавал — Пеллетье с мыса Фуллертона [74], что на арктическом побережье. Он мог дословно повторить ежедневные записи, которые Пеллетье нацарапал на двери своей хижины. Это было хуже помешательства. Для Пеллетье смерть в конечном счете стала долгожданной гостьей. Вот и Брэм был мертв для человеческого братства в течение многих лет. И все же...

В глубине души Филипу не давала покоя мысль о женских волосах. В хижине Пьера Брео он ничем не выдал мелькнувшего у него подозрения. Оставил его при себе, да и Пьер, оцепенев от ужаса, тоже прикусил язык. Теперь Филипу не давали покоя эти мысли. Он знал, что человеческие волосы сохраняют живой блеск сколь угодно долго и что золотистая лента могла храниться у Брэма издавна. Вполне разумно было предположить, что он выменял ее у какого-нибудь белого человека за несколько лет до того, как стал преступником, и что ее приобретение было вызвано не то странной прихотью, не то суеверием. Но Филип перестал руководствоваться одним лишь разумом. Резко противореча разуму, в нем пробудилась догадка, которая подсказывала, что волосы недавно сострижены с женской головы. У него не находилось доводов, чтобы убедить хотя бы самого себя в логичности этого предположения, которое он, несмотря ни на что, принимал целиком и полностью. Рядом с Брэмом находится — или находилась — женщина, и всякий раз, припоминая длину, красоту и редкостную шелковистость пряди, лежащей у него в кармане, Филип вздрагивал при мысли о возможностях, которые таило в себе такое положение дел. Брэм — и женщина! Женщина с такими волосами!

Через некоторое время он слез с дерева. Еще час, ни на миг не теряя бдительности, медленно прохаживался туда-сюда. Потом заново развел костер, то и дело замирая, чтобы не пропустить ничего подозрительного. Стоял зверский холод. Немного погодя Рейн отметил, что странный звук, сопровождавший огни над полюсом, сменился призрачным шепотом. Звезды угасали и, казалось, медленно отступали все дальше от мира, к которому принадлежал он сам. Такое умирание звезд всегда его завораживало. Это было одно из чудес северного мира, раскинувшегося под покровом длинной арктической ночи, которая в нескольких сотнях миль за Пустошью уже сейчас была в зените. Ему грезилось, будто десять тысяч невидимых рук мечутся под небом и гасят звезды: сперва по одной-две, а потом и целыми созвездиями. Такое происходило примерно за полчаса до наступления кромешной тьмы, что предваряет северные рассветы; именно ее больше всего страшился Филип, греясь у костра.

Брэм вполне мог возникнуть в этой непроглядной тьме. Не иначе как именно ее он и дожидался. Филип сверился со временем. Было четыре часа утра. Вернувшись к дереву, он набрался терпения. Через четверть часа он уже не мог различить даже дерева, под которым стоял. А Брэм все не появлялся. Когда забрезжил серый рассвет, Филип в третий раз оживил костер и стал готовиться к завтраку. Ему хотелось кофе, крепкого кофе, и он сварил себе двойную порцию. В семь утра он собирался выйти на след.

Теперь ему верилось, что минувшей ночью какая-то таинственная, могущественная сила лишила Брэма Джонсона удобной возможности избавиться от врага. Пробираясь через мелколесье вдоль края Пустоши, Филип чувствовал, что больше не жаждет отправить Брэма за решетку. В нынешние события вмешалось нечто поинтересней самого Брэма. Золотая петля. Постичь ее сокровенный смысл можно было не вместе с Брэмом, а только в конце его следа. Открыть для себя тайну и трагедию этого чуда, если в нем вообще таился какой-то смысл. Следовать за Брэмом к его тайному убежищу было крайне опасно. Брэм. Этого человека Филип мог бы и перехитрить, и нагнать, и, если бы дело дошло до схватки, победить в честном бою, но в сражении с волчьей стаей огромный перевес оставался на стороне противника.

Чем чреват такой перевес, Филип полностью осмыслил только через полчаса, когда с опаской вышел из леса и увидел то, что осталось от растерзанного волками карибу. Олень упал в полусотне ярдов от кромки