Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

мелколесья. В радиусе двадцати футов снег был плотно утрамбован волчьими лапами, и эту арену, окрашенную кровью, густо усыпали объедки мяса, огрызки костей и клочья шкуры. Филип определил, откуда прибежал сюда Брэм и где сбросил снегоступы. Дальше следы гигантских мокасин смешались со следами волков. Брэм, очевидно, примчался как раз вовремя, чтобы урвать два бедра и оттащить их подальше от красного круга бойни. После этого звезды, надо думать, узрели поразительную сцену. Голодная стая оставила после себя лишь выпотрошенное нутро. Там, куда Брэм оттащил мясо, остался небольшой пятачок, образованный следами мокасин и тоже усыпанный мясными клочьями — следами пиршества Брэма.

Снег ясно, как печатная страница, повествовал о том, что произошло после. Эта история поразила Филипа. Откуда-то Брэм пригнал сани, чтобы погрузить на них уцелевшую оленину. По отпечаткам на снегу Филип распознал низкий бесполозный утапанаск [75], самый длинный и широкий из всех, какие он видывал. Ему не пришлось гадать, чтó здесь приключилось. Все было ясно как день. Далеко на Пустоши Брэм, выследив карибу, пустил вдогонку стаю; началось преследование, которое закончилось бойней. После этого, набив животы, звери и человек под покровом тьмы вернулись к саням. Брэм сделал большой крюк, чтобы обогнуть заросли, где таился его враг, и Филип с любопытством, от которого кровь бурлила в жилах, наблюдал, как стая почти вплотную следовала за Брэмом. Человек был хозяином — безраздельным. Позже они вернулись с санями, Брэм погрузил мясо и теперь держал курс вдоль Пустоши прямиком на север. Волки, все до единого, бежали в упряжке, а Брэм ехал на санях.

Филип глубоко вздохнул. Он узнавал о Брэме Джонсоне много нового. Сперва убедился, что тот бесстрашен и его исчезновение ни в коей мере нельзя считать бегством. Если бы Брэм боялся ареста, то нипочем не вернулся бы за мясом. Тут Филип вспомнил рассказ Пьера Брео про то, как Брэм нес на плечах задние ноги оленя с такой же легкостью, с какой ребенок несет игрушечное ружьишко, и задался вопросом: почему Брэм, вместо того чтобы нынешней ночью возвращаться за мясом, не отнес мясо к саням? Это же быстрее, да и путь короче. Он начал отдавать должное глубоко загадочной стратегии Брэма. Была ведь причина, по которой тот не напал на него со своими волками в эту ночь. Была ведь и какая-то причина для обхода лесного массива по широкой дуге, и еще одна, совсем необъяснимая, заставившая исполина вернуться с санями за мясом, вместо того чтобы отнести мясо к саням. Окорок карибу весил не более шестидесяти или семидесяти фунтов, но для могучих плеч Брэма это была пара пустяков.

На окраине леса, где можно было набрать растопки для костра, Филип начал приготовления. Он рассчитал, сколько еды потребуется на шесть дней. В течение трех дней он планировал следовать за Брэмом в это не отмеченное на карте, безлесное пространство — Великую Пустошь. Продвигаться еще дальше без собак и нарт нечего было и думать. Трое суток туда, трое суток обратно, да и это грозило обернуться опасной игрой со смертью. В самом сердце Пустоши таилась угроза пострашнее, чем Брэм со своими волками. Снежная буря.

У Филипа слегка екнуло сердце, когда, сверяясь с компасом, он взял курс точно на север. День выдался серый и облачный. Остававшаяся позади Пустошь превратилась в белую равнину, и казалось, что где-то совсем близко равнина эта сольется с пурпурной дымкой неба. Через час он оказался в центре огромного амфитеатра, заполненного мраком и неподвижностью смерти. Узкая кромка леса, тянувшаяся у него за спиной, исчезла. На небе появилась свинцовая кайма, которая ширилась по мере его продвижения вперед. Под этим небом, заточенный в его круглые стены, он понял, как люди сходят с ума; на него уже давило гнетущее одиночество, и еще час он боролся с почти непреодолимым желанием повернуть назад. Однообразие местности не нарушалось ни одним валуном, ни одним кустиком, а над головой с севера и востока угрюмо плыли темные тучи, да так низко, что порой чудилось, будто в них можно запустить камнем.

В течение первых двух часов он то и дело сверялся с компасом. За это время Брэм ни разу не отклонился от своего курса на север. В серой мгле, без валунов и деревьев, которые могли бы служить ориентирами, чутье направляло его столь же безошибочно, как чувствительная стрелка прибора. На третьем часу, в семи или восьми милях от места расправы над оленем, Филип наткнулся на первую остановку саней. Волки не нарушили походного строя, и по этой причине он догадался, что Брэм притормозил лишь для того, чтобы надеть снегоступы. После этого Филип мог довольно точно определить скорость беглеца и его стаи. Шаги Брэма в снегоступах были на двенадцать—шестнадцать дюймов длиннее его собственных, и, несомненно, Брэм пробегал шесть миль там, где Филип преодолевал только четыре. В час дня Филип сделал привал, чтобы подкрепиться. Он прикинул, что находится в пятнадцати милях от границы леса. Пока он ел, его все сильнее одолевало предчувствие, что затеянная им авантюра ведет к неизбежной катастрофе. Впервые для него прояснилось — и вызвало тревогу — назначение мясного запаса, который Брэм обеспечил себе в последний момент перед отправкой в тундру. Это означало, что Брэм заготовил три-четыре суточных пайка для себя и своей стаи, чтобы пересечь Пустошь, местами достигавшую Арктики. За это время под давлением необходимости преступник сможет преодолеть сто пятьдесят миль, а Филип — менее ста.

До трех часов дня он неотступно шел по следам Брэма. Преследование могло бы продлиться еще не менее часа, кабы на пути не возник огромный сугроб в форме купола. В нем Филип решил устроиться на ночлег. Это было несложно — кое-какие навыки он перенял у эскимосов. С помощью топора он пробил толстую корку сугроба, стараясь не расширять образовавшееся отверстие сверх необходимого. Используя снегоступы в качестве лопаты, он прорыл внутри мягкий двухфутовый лаз, чтобы в своем спальном мешке оказаться подальше от входа. Эта задача отняла у целый час, если не больше, но, когда лежбище было готово и он уже стоял перед входом в свое иглу, настроение у него стало улучшаться. Уверенность в том, что он обустроил себе жилище, где ему не страшны ни мороз, ни пурга, вселила в него оптимизм, какого он не испытывал в течение всего дня.

Из ельника он принес драгоценную пригоршню смолистой щепы, подбросил валежника и развел небольшой костерок, над которым на длинной хворостине, принесенной для этой цели, подвесил набитый снегом дорожный чайник. На трескучем огне чайник