Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

хладнокровным и расчетливым охотником за головами, одержимым чужой жизнью. Он знал, что его долг — задержать Брэма и доставить в главное полицейское управление. Знал он и то, что долг свой выполнит при первой же возможности — если только верно истолковал смысл золотой ловушки.

Но насколько верна та догадка? Его терзали глубокие сомнения, да и смутная тревога не отступала. Он пытался возражать сам себе: дескать, Брэм мог самыми невообразимыми способами раздобыть золотистые волосы, из которых сплетена ловушка; не исключено, что какой-нибудь пришлый, чей ум и образ жизни в значительной степени направлялись предрассудками, долго носил их при себе как оберег от болезней и нечистой силы. Тогда логично было бы предположить, что Брэм прикарманил сей золотистый талисман много лет назад.

Однако, вопреки самому себе, Филип считал иначе.

В полдень, разведя небольшой костерок, чтобы заварить чай и разогреть лепешку, он достал из портмоне золотистую прядь и осмотрел ее пристальней, нежели минувшей ночью. Яркая, поблескивающая в бледном свете полуденного солнца, она словно была сострижена с женской головы не далее как вчера. Его поразила длина и тонкость пряди, не говоря уже о великолепной текстуре каждого волоса. Таких волосков одинаковой длины, неповрежденных, там было — навскидку — около полусотни.

Заморив червячка, он продолжил путь. За трое суток буря полностью замела все следы, что могли оставить Брэм и его волки. Однако Филип не сомневался: Брэм идет вдоль Пустоши через мелколесье. Рейн уже решил, что эта тундра, эта Великая Пустошь, даром что не отмечена на карте Севера, представляет собой необъятное снежное море, где Брэм столь долго скрывался от закона. Простираясь на пятьсот миль с востока на запад и, считай, от шестидесятой параллели до Северного Ледовитого океана, эти безлюдные и безлесные земли оставались для него столь же безопасным убежищем, как в старину для пиратов — необъятный Тихий океан. От размышлений об этом мире Брэма у Филипа вырвался судорожный возглас. Здесь было пострашнее, чем на побережье Арктики, где, по крайней мере, всегда можно найти себе компаньона-эскимоса.

Филип сознавал всю сложность своей миссии. Единственный шанс могли дать ему ясная погода и желанная находка — старый след, оставленный Брэмом и его стаей. Любой старый след привел бы к следам более свежим. Кроме того, нужно было держаться опушки низкорослых кустарниковых зарослей: коль скоро убежищем Брэму служила Пустошь, Филип должен был рано или поздно напасть на его след... Если только Брэм после ночлега в лесу, близ хижины Пьера Брео, не вернулся прямиком на обширную белую равнину. В таком случае он мог объявиться в здешнем мелколесье не ранее чем через пару недель.

В ту ночь последние силы метели, бушевавшей несколько суток, иссякли. Наступила неделя ясной погоды. Было очень морозно, однако бесснежно. За эту неделю Филип отмахал сто двадцать миль к западу.

На восьмую ночь, когда он сидел у костра в густых зарослях карликовых елей, произошло то, чего так опасался Пьер Брео, со свойственным ему фатализмом, рожденным из суеверия. И что любопытно: именно этой ночью, именно в преддверии поразительного события, Филип с бесконечным тщанием и огромным трудом вновь сплел пятьдесят волосков в прежний золотой силок.

ГЛАВА V

Ночь выдалась такой ясной, что на снегу четко вырисовывались тени карликовых елей. Высоко в небе, подобном открытому морю, искрились мириады звезд, а Большая Медведица сияла созвездием крошечных солнц. Миру не требовалась луна. Оленя-карибу можно было заметить ярдов с трехсот. Сидя у костерка, тепло которого отражалось от почерневшей поверхности огромного камня, Филип завершал плетение шнура, растянувшееся на целый час. Долгое время он внимал странно-шипящему, монотонному звуку северного сияния, «музыке небес», тишайшему рокоту в земном пространстве, напоминавшему то кошачье мурлыканье, то слабое жужжанье пчелы. Поглощенный своим делом, Филип какое-то время не слышал больше ничего. Только когда он закончил плетение и убрал золотую ловушку в портмоне, этот рокот обозначился четче и звуки обособились, отделились один от другого.

Резко выпрямившись, Филип весь обратился в слух. Потом вскочил и пробежал с полсотни футов по низкому кустарнику в сторону белой равнины.

Звук доносился оттуда, с изрядного расстояния. Определенно, не менее мили. А то и двух. Волчий вой!

Для него это не стало неожиданностью. За последние два года Филип слышал его много раз. Но никогда не испытывал такого волнения, как сейчас; кровь забурила у него во всем теле, оттого что звук стремился прямо в его сторону. В мгновение ока ему во всех подробностях вспомнился рассказ Пьера Брео. Так охотились Брэм и его стая. И сейчас Брэм приближался. Это уж точно.

Филип ринулся к угасающему костру и за несколько минут согрел затвор винтовки. Потом забросал угли снегом. Вернулся на край равнины и затаился подле самой раскидистой ели, какую только смог найти; при необходимости он мог бы взобраться по стволу футов на десять. И эта необходимость обрушилась на него, как ураган. Стая, ведомая то ли человеком, то ли зверем, мчалась прямо на него, и, когда она оказалась менее чем в четверти мили, Филип взлетел на ель. Он едва дышал, а сердце стучало как барабан. Взбираясь на ствол толщиной чуть больше его руки, он вспомнил, как однажды развесил тысячу фунтов лосиного мяса по кедрам, толстым, как его нога, а ночью пришли волки и перегрызли эти оковалки, словно бумагу. Со своего ненадежного насеста в десяти футах от земли он вглядывался в освещенную звездами Пустошь.

Затем раздался другой звук. На сей раз — частый топот бегущих ног, точнее — копыт, пробивающих наст. Мелькнула какая-то тень, и Филип рассмотрел оленя, который спасался от верной смерти. К счастью, карибу бежал вдоль выступающего мыса кустарника, где Филип устроил себе стоянку, и должен был скрыться в лесу примерно в миле оттуда. И теперь с нарастающим волнением Филип отмечал, как бесшумно движутся волки. Это могло означать лишь одно: они притихли, чтобы не спугнуть добычу. Едва олень скрылся из виду, как Филип увидел первых преследователей — серые стремительные тени, распределившиеся веером для нападения, да так близко, что он разбирал скрежет их когтей и леденящее кровь подвывание, рвущееся из жадных глоток. Волков было по меньшей мере двадцать, если не тридцать, и пронеслись они стремительно, как облака, гонимые ураганом.

Из своего неудобного укрытия Филип вновь спустился на снег. С учетом того, что карибу опережал волчью стаю ярдов на триста—четыреста, до леса оленю, по всей вероятности, оставалась примерно миля — там ему и конец.

Затаившись в ельнике, Филип выжидал. Он даже не пытался разобраться, отчего с таким спокойствием подкарауливает Брэма. Заслышав наконец