Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

[66] Камберленд-Хаус — старейшее поселение в провинции Саскачеван, основанное в 1774 г. для нужд Компании Гудзонова залива.

[65] Озеро Ла-Биш — одно из крупнейших озер Канады, расположенное в провинции Альберта.

[68] Форт-Олбани — один из старейших и важнейших торговых постов Компании Гудзонова залива, основанный в 1679 г.

[67] Норвей-Хаус — поселение в провинции Манитоба, основанное в XIX в. как торговый пост; название связано с группой норвежских каторжников, занятых на строительстве дороги от Йоркской фактории до озера Виннипег.

[70] Лак-Сёль — водохранилище в провинции Онтарио.

[69] Божье озеро, или Годс-Лейк, — озеро в канадской провинции Манитоба.

[72] Маклауд — река, приток Атабаски, в западно-центральной части канадской провинции Альберта.

[71] «Песня путешественника» (фр.).

[64] Йоркская фактория — бывшее поселение и торговый пост на юго-западном берегу Гудзонова залива в двухстах километрах от Черчилла.

ГЛАВА IV

Наутро буря все так же свирепо носилась над кромкой Пустоши, но Филип, взяв с собой в качестве проводника Пьера Брео, направился туда, где метис видел стоянку Брэма Джонсона и его волков. С той тревожной ночи минуло трое суток, и, прибыв на место, следопыты увидели, что шалаш из елового лапника наполовину занесен плотным сугробом, наметенным ветрами с открытых пространств.

Отсюда Пьер точно указал, в какую сторону двинулся Брэм наутро после удачной охоты, и Филип навел стрелку компаса на невидимую нынче тропу. Вывод назрел у него почти мгновенно.

— Брэм держится мелколесья вдоль края Пустоши, — сказал он Пьеру. — Туда я и двинусь. Можешь на словах передать это Маквею при вручении моей депеши. Но про силок — ни слова, Пьер Брео. Ясно тебе? Если золотистые волоски, принесенные ветрами, сплетает оборотень, то...

— Я не проболтаюсь, мсье. — Пьера передернуло.

Пожав друг другу руки, они молча расстались. Филип выдвинулся на запад и через несколько мгновений, когда оглянулся, Пьера уже не увидел. Потом его битый час терзала мысль о том, что он добровольно идет на отчаянный риск. По причинам, обдуманным за ночь, выдвинулся он налегке, оставив у Пьера свою собачью упряжку. Сорокафунтовый вещмешок плотно прилегающий к спине, вместил трехфунтовую шелковую армейскую палатку, не продуваемую никакими ветрами, и такого же веса набор походной утвари. Остальную часть груза, не считая винтовки, «кольта» и патронов, составляли съестные припасы, большей частью порошкообразные и спрессованные по науке, так что в общей сложности он нес на себе фунтов тридцать продовольствия — этого должно было хватить на месяц, если по пути добывать мясо. Основной вес приходился на пятнадцать фунтов муки; четыре дюжины яиц в виде яичного порошка тянули всего на фунт; двадцать восемь фунтов картофеля превратились в четыре фунта картофельной муки; четыре фунта лука — в четверть фунта концентрата и далее по списку.

С некоторой мрачностью он усмехнулся при мысли об этой умело облегченной ноше. По иронии судьбы, на ум пришли совсем другие дни, и он задался вопросом: что сказал бы кое-кто из его старинных приятелей, если бы он исхитрился каким-нибудь волшебным способом созвать их сюда на дорожный пикник? А самое интересное: что сказала бы — и сделала — Миньона Дэвенпорт? Пф! Он так и видел перед собой ее побледневшее до синевы, искаженное ужасом аристократическое личико! Да у нее бы кровь застыла в жилах от ветра, дующего с Пустоши. Она бы вся сжалась и упала замертво. В таких вопросах он считал себя довольно большим знатоком и даже некогда подумывал на ней жениться. Странно, почему она именно теперь ему пригрезилась, пытал он сам себя, но безуспешно. И, шагая по тайному следу Брэма, возвращался мыслями в былые времена.

Несомненно, многие из старых приятелей его позабыли. Пять лет — долгий срок, а в том кругу, к которому он принадлежал, дружба не славилась своей долговечностью. Как, впрочем, и любовь. В этом его убедила Миньона. Он поморщился и, невзирая на лютый ветер, ухмыльнулся. Судьба — известная шутница. Над ним она потешилась вдоволь: сперва легкая пневмония, а потом болезнь легких, пораженных некой «скоротечной» напастью, от которой вваливаются щеки и в венах свертывается кровь. Именно тогда ужас в больших голубых глазах Миньоны становился с каждым днем все заметнее, пока она не высказалась с детской непосредственностью, сообщив, как неловко ей перед знакомыми: от людей ведь не скроешь, что жених у нее чахоточный.

Припомнив это, Филип хохотнул. Смешок получился настолько резким и взрывным, что Брэм услышал бы его за сотню ярдов, даже при сильном ветре. «Чахоточный»! Филип согнул руку так, что хрустнули суставы. Сделал глубокий вдох, потом резкий выдох — словно выпустил пар из клапана. Вот что сотворил для него Север — Север, с его чудодейственными лесами, бескрайним небом, реками, озерами и снежными заносами; Север, который при малейшей возможности превращает особь мужского пола в мужчину. Север ему полюбился. Полюбились и даруемые им приключения. Оттого-то два года назад он и завербовался в полицию. Теперь подумывал когда-нибудь наведаться в родные края, просто из интереса. Встретиться со старинными друзьями в старинных клубах и сразить наповал глазастую крошку Миньон своим крепким здоровьем.

Но эти раздумья он отбросил, вернувшись мыслями к таинственному малому, которого выслеживал. За два года службы он собрал немало обрывочных сведений о жизни Брэма и его предков. Рейн никогда никому не признавался, сколь горячо все это его интересует. Иногда он пытался навести разговор на Брэмов склад ума, но собеседники не могли ни уловить, ни тем более понять, к чему он клонит. В тех краях, где он теперь обитал, индейцы и метисы держали Брэма за первостатейное чудовище с магическими задатками самого дьявола. Полиция всерьез считала его самым опасным убийцей на всей территории Севера, а счастливчик, который живым или мертвым передаст его в руки закона, мог рассчитывать на звание сержанта. Многие смельчаки вынашивали самые серьезные надежды и амбиции, пока власти не признали, что Брэма нет в живых.

Уверенно шагая по кромке Пустоши, Филип даже не вспоминал о сержантском звании. Срок его службы подходил к концу, и у него были другие виды на будущее. С того момента как его пальцы коснулись золотистой пряди волос, над ним довлело странное, доселе незнакомое чувство. Сегодня оно владело им еще сильнее, нежели минувшей ночью. Чувство это он не открывал никому, даже Пьеру, и ни с кем, даже с Пьером, не делился теми мыслями, которые оно навевало. Пусть он был в этом смешон. Однако судьба не обделила его воображением вкупе с истинной симпатией к животным... и к отдельным людям. Нынче он на время сделался