Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

стол от хозяина, спиной к раскаленной докрасна печурке из листового железа. Ночь выдалась жуткая. Пьер, охотник-промысловик, выстроил себе хижину на оконечности длинной и узкой полосы мелколесья, которая вела в тундру; ветер завывал и стонал над открытыми просторами, да так, что Рейн содрогался. С восточной стороны простирался Гудзонов залив — столь близко, что еще перед заходом в дом, только лишь отворив дверь, Рейн слышал низкий вековечный гул подводных течений, пробивающихся из Северного Ледовитого океана через пролив Рос-Уэлком [55]; гул то и дело сменялся грохочущим ревом, когда неодолимые силы пронзали, словно громадным клинком, одну из промерзших гор. К западу от хижины Пьера тянулась безжизненная тундра, неохватная и пустая — ни скал, ни кустов; в дневное время над ней нависало небо, всегда напоминавшее Рейну однажды виденную жуткую гравюру Доре, иллюстрацию к Дантову «Аду» [56]: низкое, тяжелое небо, ни дать ни взять — пурпурный с голубым гранит, вечно грозящий обрушиться на землю чудовищными лавинами. А уж ночью, когда тявкали песцы и стонал ветер...

— Клянусь своею верой в рай, я видел его... живьем, мсье, — снова заговорил Пьер через стол.

Рейн, патрульный Королевской северо-западной конной полиции в Форт-Черчилле, больше не расплывался в скептической улыбке. Он знал, что Пьер Брео — человек не робкого десятка, в противном случае не сиживал бы он в засаде, охотясь на песцов; к тому же Брео был не суеверен, в отличие от большинства своих соплеменников, иначе рыдания и стоны нескончаемых ночных ветров погнали бы его к дому.

— Клянусь! — повторил Пьер.

Лицо Филипа теперь загорелось чем-то похожим на нетерпение. Крепко сцепив руки, он перегнулся через стол. В свои тридцать пять был он почти таким же ладным, как и Пьер, но — не в пример кареглазому Пьеру — с глазами сине-стального цвета. Когда-то, давным-давно, он в своем родном западном городе умел носить смокинг, как никто другой; теперь рукава его полушубка из шкуры карибу были протерты до дыр, руки стали узловатыми, а на лице запечатлелись следы бурь и ветров.

— Исключено, — бросил он. — Брэм Джонсон умер!

— Он жив, мсье. — Голос Пьера странно дрогнул. — Кабы я только слыхал, кабы не видел своими глазами, вы могли бы мне не поверить, мсье! — воскликнул он, и в его взгляде сверкнул темный огонь. — Да, сперва я услыхал вой стаи. Подхожу к порогу, отворяю дверь и стою, прислушиваюсь, глядя в потемки. Брр! Они всё ближе. Слышу: карибу стучат копытами. А потом — оглушительный крик, прямо как от десятка луженых глоток, перекрыл волчий вой, и до меня дошло: это Брэм Джонсон напал на след мяса. Mon Dieu... [57] Да... он жив. И это еще не все. Нет-нет. Это еще не все...

У него дрожали пальцы. В третий, если не четвертый, раз за последние три четверти часа Рейн заметил, что Брео сдерживает небывалое возбуждение. Скепсис патрульного улетучился. Он начинал верить Пьеру.

— А потом... ты его увидел?

— Увидел. И нипочем не повторю того, что сделал тогда, мсье. Это была, наверное... сам не знаю, какая сила. Так и гнала меня в потемки. Я — туда. Нашел и следы волчьих лап, и следы снегоступов. Oui [58]. Шагаю дальше. Приблизился к месту бойни, в лицо ветер дует, слышу, как челюсти клацают и терзают плоть... да... да... И жуткий человечий хохот! А поменяйся ветер — учуяла бы мой запах эта свора дьявольских душ... tonnerre de dieu! [59]

Его передернуло, он щелкнул суставами, сжимая и разжимая кулаки.

— Но я прирос к месту... по пояс в сугробе, мсье. Прошло немало времени, прежде чем они двинулись дальше. В такой тьме я их потерял из виду. Выждал, приблизился к месту расправы... да, он уволок с собою два бедра карибу. А олень-то взрослый был, тяжеленный. Я — следом, прямиком через всю полосу Пустоши до опушки леса. Там горел костер. Мне хорошо было видно, и, клянусь Пресвятой Богородицей, у огня сидел не кто иной, как Брэм! Когда-то давно, еще до совершения смертоубийства, он дважды наведывался ко мне в хижину — и ничуть не изменился. А вокруг него, в свете костра, жались волки. Тут я пришел в себя. Увидел, как он их ласкает. Увидел, как блестят их клыки. Да, я слышал их тела, он сквозь окладистую бороду с ними разговаривал и с ними хохотал... ну, я развернулся — и дал деру, припустил обратно к хижине, да так резво — даже волки не смогли бы меня настичь. Но и это... это... еще не все!

Глядя на Рейна, он не переставал сжимать и разжимать пальцы.

— Верите ли, мсье?

Филип кивнул:

— На первый взгляд, небылица. И тем не менее... тебе же не могло такое померещиться, Пьер.

Удовлетворенно вздохнув полной грудью, Брео даже привстал:

— И вы поверите, если я расскажу остальное?

— Да.

Пьер бросился к своей койке и вернулся с подсумком из оленьей кожи, в котором носил кремень, огниво и щепу для розжига.

— На другой день я вернулся туда же, мсье, — продолжал он, вновь усаживаясь напротив Филипа. — Брэм со своими волками исчез. А ночевал он в шалаше из елового лапника. И... и... par les mille cornes du diable [60], даже расчищенном от снега! Огромные следы его мокасин, величиной с гигантские медвежьи лапы, перемежались со следами волков. Я все там перерыл — искал, что могло после него остаться, и в конце концов нашел... силок на кроликов.

Не слова, но глаза Пьера Брео, а также его странная манера заламывать и переплетать свои тонкие пальцы вокруг подсумка из оленьей кожи повергли Филипа в напряженное, таинственное волнение; но, пока он ждал, не произнося ни слова, пальцы Пьера открыли подсумок, и его владелец провозгласил:

— Силок на кроликов, мсье: выпал у него из кармана в сугроб.

И тут же протянул находку Филипу.

Керосиновая лампа висела прямо у них над головами. Свет ее падал на столешницу между ними; из уст Филипа, который уставился на силок, вырвался вздох изумления. Пьер этого ожидал. Ему вначале не поверили, но теперь лицо его горело торжествующим румянцем. Филип, как могло показаться, затаил дыхание. Он не отрывал взгляда от вещицы, которую держал в руках под мерцающим верхним светом. Сомнений не оставалось: это действительно был силок. Почти в ярд длиной, с замысловатой чиппевайанской петлей на одном конце и двойным узлом на другом.

Но что самое невероятное, шнур этот был сплетен из золотистых женских волос.

[58] Да (фр.).

[57] Боже мой... (фр.)

[60]