Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

и тосты, снял бульон с печки. Войдя в комнату больной, он оставил еду на каменной плите под очагом, чтобы не остыла. Изабель зашевелилась, и, услышав это, Билли приблизился к ней. Она тихонько вскрикнула.

— Дэвид... Дэвид... это ты? — простонала она. — О Дэвид, я так рада, что ты пришел!

Билли склонился над ней. В полумраке его лицо стало пепельно-серым, ибо, подобно всполоху света в темной комнате, в мозгу его вспыхнула догадка. Потрясение и болезнь сделали свое дело. Бредящая Изабель приняла его за мужа. В полумраке Маквей увидел, как она простирает к нему руки.

— Дэвид! — прошептала она.

В ее голосе прозвучали любовь и радость, которые потрясли и напугали его до глубины души.

[44] Принц Руперт (Рупрехт Пфальцский, герцог Камберлендский; 1619–1682) — рейнский пфальцграф, состоявший на службе у короля Англии Карла I и вернувшийся в Англию после Реставрации. Принимал деятельное участие в колонизации Канады в качестве основателя Компании Гудзонова залива. — Ред.

ГЛАВА XVIII

Исполнение обета

В наступившей после слов Изабель тишине Билли осознал всю сложность своего положения. Ему претила одна мысль о том, чтобы, поддавшись первому импульсу, занять место Дина, пока Изабель бредит. Он отступил на шаг от кровати, сжав руки так, что ногти впились в мозолистые ладони.

— Нет-нет, я не Дэвид, — начал он, но слова замерли у него на устах.

Сказать ей правду? Напомнить, что ее муж умер? Это может убить Изабель. Только надежда, вера в то, что он жив, что он рядом, поможет выжить больной. Маквей не сумел бы выразить все это словами, его просто осенило. Будь Дин жив, находись он возле постели жены, одно его присутствие спасло бы ее. Что ж, если она принимает его за Дина, он спасет ее. В конечном счете она никогда этого не узнáет. Он вспомнил, как Пеллитер забывал все происходившее с ним в бреду. Когда здравый рассудок вернется к Изабель, она посчитает случившееся сном, не более того. Несколько вовремя сказанных слов убедят ее в этом. Если потребуется, он скажет, что в бреду она часто говорила о Дэвиде, воображая, будто муж с ней. У нее не возникнет подозрений, что это Маквей играл роль Дэвида.

Изабель немного выждала, потом вновь прошептала, словно страшась его молчания:

— Дэвид... Дэвид...

Он быстро вернулся к кровати и принял руки, протянутые к нему. Горячие сухие пальцы с каким-то неистовством вцепились в его ладони, и больная прижала их к своей груди. Изабель вздохнула, словно от его прикосновения ей стало легче.

— Я сварил тебе бульон, — набравшись смелости, сказал он. — Выпьешь немного? Надо поесть, а потом поспать.

Он вновь почувствовал ласку ее рук, она заговорила с ним — так спокойно, что на миг он подумал, будто она пришла в себя.

— Мне не нравится темнота, Дэвид, — пожаловалась Изабель. — Я тебя не вижу. И я хочу причесаться. Принеси лампу.

— Только когда тебе станет лучше, — прошептал он. — Свет вреден для твоих глаз. Я побуду с тобой здесь... рядом...

Подняв руку в темноте, она погладила его по лицу. В этом движении излилась вся ее любовь, вся нежность к умершему, и Билли, глубоко потрясенный, едва сдержал рыдание. Беспокойно задвигавшись, она вдруг отняла руку от его лица.

— Мои волосы... Дэвид...

Он осторожно дотронулся до пышной копны ее волос. Они в беспорядке разметались вокруг лица, по шее, и он осторожно отвел их в сторону. Не решаясь говорить, Маквей разгладил пышные пряди, заплел их в косу. Когда он закончил, Изабель с облегчением вздохнула.

— Сейчас принесу бульон, — сказал он и вышел в соседнюю комнату, где горела лампа.

Только взяв чашку с бульоном, Маквей заметил, что у него дрожат руки. Капля бульона пролилась на пол, и он уронил кусочек тоста. Он разделял страдания Изабель Дин.

Вернувшись к ней, Билли приподнял ее голову, прислонил к своему плечу и почувствовал тепло ее волос на щеке и шее. Она послушно съела с полдюжины кусочков тоста, которые он макал в бульон, а потом сделала несколько глотков. Пожалуй, она так бы и уснула у него на плече, повернув к нему лицо, но Билли осторожно опустил ее на подушку.

— Теперь тебе надо поспать, — мягко настаивал он. — Спокойной ночи...

— Дэвид!

— Да...

— Ты... ты... не поцеловал... меня... — В ее голосе слышалась детская жалоба.

Едва сдерживая рыдание, Билли склонился над ней. На краткий миг она обхватила его руками за шею. Он почувствовал сладкое, волнующее прикосновение ее теплых губ и сразу отодвинулся. Провожаемый ее полусонным «спокойной ночи», он вышел в соседнюю комнату и, задыхаясь от рыданий, бросился на койку, на которой еще недавно спали Куше.

Только через час Маквей поднял голову, однако он не спал. За этот час и те полчаса, что он провел в комнате Изабель, лицо сержанта избороздили складки, старившие его. Однажды Изабель уже поцеловала Маквея, и он хранил память о том поцелуе как о самом прекрасном, что было в его жизни. А ныне она подарила ему нечто большее, ибо тепло ее губ, ласка рук, прикосновение разгоряченного лица к его лицу несли в себе любовь, а не просто благодарность. Но дар этот не принес Билли счастья, которое он испытал на Пустоши. Опечалившись, он встал и воззрился на дверь в ее комнату. Он понимал, что лишен выбора, но почитал себя чуть ли не вором. Мысль о том, что он пользуется ее слабостью, наполнила его отвращением к себе. И он молил Бога приблизить час, когда к ней вернется рассудок, пусть даже это обречет его на муки и отчаяние, отодвинутые на время ее беспамятством. Угроза «красной смерти» всегда довлела над северными краями, и Маквей был хорошо знаком с течением этой болезни. Он считал, что недуг поразил Изабель дня три-четыре назад и еще столько же времени она будет не в себе. Потом бред отступит и она осознáет, что ее муж мертв, что все это время с ней был другой мужчина.

На мгновение Билли приник к двери. Изабель дышала спокойно, и он вышел из хижины, стараясь не шуметь. Ночная чернота все сгущалась. Ни единого просвета не было видно в гнетущей темноте небес над головой. С северо-востока задул слабый ветер, от которого стонали верхушки деревьев, мир вокруг полнился тревожными звуками. Билли подошел к палатке, в которой недавно сидела маленькая Изабель, и что-то сдавило ему горло. Он пожалел, что отправил с Мактаббом всех собак. На него навалилось ужасное одиночество. Словно чья-то липкая рука стиснула сердце, ему стало нехорошо. Обернувшись,