Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

преданной малышке, которая хранит верность ему в тысяче миль к югу отсюда, и она всегда будет помнить своего героя и его одинокую могилу на мысе Фуллертон, самом северном дозорном посту полиции. Вот только последнего его пристанища она никогда не увидит. Не навестит его с цветами, как навещала могилу его матери; она никогда не узнает всего, даже половины о том, как сильно он жаждал перед смертью услышать звук ее голоса, почувствовать прикосновение руки, увидеть милые голубые глаза. Они должны были пожениться в августе, когда истекал срок его службы в Королевской конной полиции. Она приготовилась ждать его. Но в августе — или уже в июле? — до нее дойдет весть о его смерти.

С хриплым рыданием Пеллитер повернулся от окошка к грубому столу, который уже давно придвинул к лежанке, и в тысячный раз стал всматриваться покрасневшими, воспаленными глазами в фотографию. Девушка на снимке казалась Томми Пеллитеру удивительной красавицей, с этими ее пышными каштановыми волосами и взглядом, говорившим без слов, как сильно она его любит. И, в тысячный раз перевернув фото, он прочел надпись на обороте: «Мой милый мальчик, помни, что я всегда с тобой, всегда думаю о тебе, постоянно молюсь за тебя, и я знаю, дорогой, ты всегда будешь поступать правильно, как поступила бы я».

— Боже правый! — простонал Пеллитер. — Мне нельзя умирать! Я должен жить — чтобы увидеть ее...

Он в изнеможении повалился на лежанку. В голове снова застучало, перед глазами все плыло. Он заговорил с ней — или ему это только казалось? Его бессвязное бормотание насторожило Казана, старую одноглазую лайку, заставив его поднять лохматую голову и подозрительно принюхаться. С тех пор как Маквей оставил их одних, Казану часто приходилось слышать бред Пеллитера, а потому пес вернул голову на лапы и вновь задремал. Однако спустя какое-то время Казан снова вскинул морду. Пеллитер молчал. Между тем пес стал принюхиваться, подошел к двери, а после тихо заскулил, беспокойно тычась мордой в исхудавшую руку больного. Потом он снова сел на задние лапы, поднял морду, и из его глотки вырвался тот протяжный скорбный вой, каким собаки индейцев изливают тоску по умершим хозяевам, сидя перед их вигвамами. Этот звук разбудил Пеллитера. Он снова приподнялся, чувствуя, что пульсация и боль в голове утихли.

— Казан, Казан, — слабым голосом окликнул Пеллитер, — время еще не пришло…

Казан подошел к окошку, выходящему на запад, и поставил на подоконник передние лапы. Пеллитер поежился.

— Снова волки, — сказал он, — или, может быть, лиса.

Он приобрел привычку разговаривать с собой — обычная вещь для Крайнего Севера, где зачастую лишь твой собственный голос нарушает убийственную тишину. Сказав это, Пеллитер доковылял до окошка и выглянул в него вместе с Казаном. На западе под тяжко нависшим небом простиралась Пустошь. Безжизненная и беспредельная, без единого кустика или скалы, она неизменно приводила на память Пеллитеру виденную однажды гравюру Доре, иллюстрацию к Дантову «Аду». Между землей и низкими плотными небесами, напоминавшими фиолетово-синий гранит и постоянно грозившими низвергнуться жуткими лавинами, располагался тусклый, сумеречный мир, который Маквей однажды назвал психушкой Бога.

В сумраке единственное око Казана и воспаленные глаза Пеллитера плохо различали удаленные предметы, но наконец человек разобрал силуэт, медленно приближающийся к хижине. Поначалу Пеллитер решил, что это лиса, потом — волк, затем, по мере разбухания неясных очертаний, — отбившийся от стада северный олень. Казан завыл. Шерсть на загривке у пса угрожающе встала дыбом. Пеллитер всматривался изо всех сил, прижав лицо к холодному стеклу окошка, и вдруг издал радостный вопль. К хижине ковылял человек! Согнувшись почти пополам и спотыкаясь на каждом шагу, он передвигался зигзагами. Пеллитер с трудом дошел до двери, отодвинул засов и, толкнув, приоткрыл дверь. Вконец обессиленный, он рухнул на край лежанки.

Он все ждал звука шагов, но звук этот, как ему показалось, послышался через вечность. Шаги были медленные, запинающиеся. Секундой позже в дверном проеме возникло лицо. Ужасное, заросшее бородой, с дико выпученными глазами. Зато это было лицо белого человека! Пеллитер, который ожидал увидеть эскимоса, при появлении незнакомца с неожиданной прытью вскочил на ноги.

— Чего-нибудь пожрать, приятель, ради бога, дай чего-нибудь пожрать!

Незнакомец рухнул на пол как подкошенный, воззрившись на Пеллитера с мольбой изголодавшегося животного. Пеллитер прежде всего протянул мужчине бутылку виски, и тот сделал несколько больших глотков. Потом он с трудом поднялся, а Пеллитер опустился в кресло у стола.

— Я болен, — сказал он. — Сержант Маквей отправился в Черчилл, а мне сильно нездоровится. Придется тебе управляться самому. У меня есть мясо и пресные лепешки...

Виски оживило гостя. Он с ухмылкой уставился на Пеллитера, показав в просвете между усами и всклокоченной бородой уродливые желтые зубы. Весь облик чужака наводил на тревожные мысли. Рука Пеллитера сама собой потянулась к тому месту, где он обычно носил кобуру. Лишь потом констебль вспомнил, что служебный револьвер лежит у него под подушкой.

— Лихорадка, — проговорил моряк, ибо Пеллитер не сомневался, что перед ним моряк.

Скинув тяжелую куртку, пришелец швырнул ее на стол. Потом, следуя указаниям Пеллитера, отыскал пищу и минут десять жадно ее поглощал. Пеллитер заговорил лишь после того, как гость насытился и сел напротив.

— Кто ты такой и откуда пришел? — спросил он.

— Блейк... меня зовут Джим Блейк. Я пришел с фьорда Голодного Иглу, в тридцати милях отсюда на север по побережью. Пять месяцев назад меня оставили в сотне миль на север отсюда охранять запас провианта для китобоя «Джон Б. Сидни», но провиант унесло льдами. Тогда мы двинули на юг, охотились и жили впроголодь — я и женщина...

— Женщина?! — воскликнул Пеллитер.

— Эскимосская скво, — уточнил Блейк, доставая черную трубку. — Капитан купил ее для меня — отдал ее мужу из Вагнер-Фьорда четыре мешка муки и нож. Табак найдется?

Пеллитер пошел за табаком, с удивлением обнаружив, что тверже стоит на ногах и от слов Блейка у него проясняется в мозгах. Помимо всего прочего они с Маквеем были поставлены на своем посту, чтобы пресекать торговлю эскимосскими женщинами и девушками — преступление, в котором уже успел сознаться Блейк. Необходимость действовать, и незамедлительно, в один миг заставила констебля превозмочь нездоровье. Вернувшись с табаком, Пеллитер снова сел.

— И где эта женщина? — спросил он.

— У себя в иглу, — набивая трубку, ответил Блейк. — Мы убили моржа и построили иглу. Мясо кончилось. Возможно, ей тоже пришел конец. — Он хрипло засмеялся, разжигая трубку. — А недурно снова попасть в хижину белого человека.

— Она