Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

кроме одной девушки. Она долго писала мне, и я думал, она сдержит слово. Пелли, то есть Пеллитер, считает, что у нас просто случилась размолвка и она снова будет писать мне. Я не сказал ему, что она мне отказала и вышла за другого парня. Не хотел, чтобы он начал сомневаться в своей девушке. Поневоле засомневаешься, когда чуть не гибнешь от одиночества.

Глаза женщины сияли. Она чуть подалась к нему.

— Радоваться надо, — заметила она. — Если уж девушка от тебя отказалась, то и в дальнейшем могла вести себя недостойно. Она не была тебе предана. А иначе не охладела бы, пока ты был вдали от нее. Это не должно пошатнуть твою веру, такую прекрасную.

Маквей снова засунул руку в карман и достал тонкий пакетик, завернутый в оленью кожу. Выражение лица у него было мальчишеское.

— Так и случилось бы — если бы я не встретился с тобой, — выдохнул он. — Хочу, чтобы ты поняла — хотя бы отчасти, — чтоты для меня сделала. Ты и вот это.

Маквей развернул оленью кожу и протянул женщине. Внутри был засушенный голубой цветок с крупными лепестками, на стебле.

— Голубой цветок! — воскликнула она.

— Да. Знаешь, что он означает? Индейцы называют его «и-о-вака» — или как-то так — и верят, что в нем заключается дух самого чистого и самого прекрасного существа на свете. Я назвал его «женщина». — И он разразился счастливым смехом. — Можешь считать меня помешанным, — сказал он, — но хочешь, я расскажу тебе об этом голубом цветке?

Женщина кивнула. У нее слегка дрожала жилка на шее, но Билли этого не заметил.

— Я был тогда в горах у Большого Медвежьего озера, — начал он, — и провалялся один десять дней и ночей в палатке — слег с растяжением связок голеностопного сустава. Место это дикое и унылое, зажато между горных кряжей, поросших низкорослыми черными елями. В ельнике водятся совы, по ночам наводившие на меня ужас. На второй день я нашел себе компанию. Это был голубой цветок. Он рос рядом с моей палаткой, доходил по высоте мне до колена. Днем я расстилал рядом с ним одеяло, лежал и курил. А голубой цветок качался на тонком стебле, кивая мне головкой и словно говоря на своем языке, который я как будто понимал. Иногда он становился забавным и живым, смеша меня и будто приглашая на танец. А порой стоял, не шелохнувшись и вроде как прислушиваясь к лесному шуму, раз или два мне даже показалось, будто он молится. Знаешь, от одиночества дуреешь. С заходом солнца мой голубой цветок, бывало, сложит лепестки и засыпает, как ребенок, наигравшийся за день, и мне становилось ужасно одиноко. Но, просыпаясь по утрам, я видел его вновь ожившим. Наконец пришло время, когда я поправился и был готов уйти. На девятый день я смотрел, как мой цветок в последний раз засыпает. Я собрал вещи. На следующее утро я проснулся на восходе и, отойдя немного от места своего привала, обернулся и посмотрел назад. Наверное, это глупо и недостойно мужчины, но мне хотелось плакать. Голубой цветок научил меня многим вещам, о которых я не догадывался. Он заставил меня думать. И когда я обернулся, он был залит светом и кивал мне! Мне показалось, он зовет меня назад. Я подбежал к нему и сорвал, и с той минуты он всегда со мной. Он стал моей Библией и моим товарищем, и я понял: в нем скрывается душа чистейшего и прекраснейшего существа на свете — женщины. Это... — Билли чуть запнулся. — Это... может быть, глупо, но я хочу, чтобы ты взяла цветок и всегда... носила с собой... ради меня.

Взглянув на женщину, он заметил, что у нее дрожат губы.

— Хорошо, я возьму его, — откликнулась она. — Возьму и буду носить с собой... всегда.

— Я берег его для той, что однажды появится, — сказал Билли. — Глупая идея, правда? Я рассказываю все это в надежде узнать, что приключилось с тобой, что ты намерена делать, когда доберешься до своих. Ты расскажешь мне?

— Он умер... и это все, — стараясь говорить спокойно, ответила она. — Я обещала отвезти его тело родным. А когда я доберусь туда... не знаю... что буду делать... — Она перевела дух. С ее губ сорвалось сдержанное рыдание.

— Не знаешь... что будешь делать?..

Голос Билли показался странным даже ему самому. Он поднялся и вглядывался в ее запрокинутое лицо, стиснув руки и дрожа от волнения. Из него рвались слова, которые он безуспешно пытался сдерживать. И вновь ему хотелось сказать, что она явилась к нему из Пустоши, подобно ангелу, что после встречи с ней он успел прожить целую жизнь, что он любит ее так, как ни один мужчина не любил прежде женщину. Ее голубые глаза вопросительно взирали на него снизу вверх.

А потом Билли увидел то, о чем на миг позабыл, — длинный ящик из грубо оструганного дерева за спиной у женщины. Вонзив ногти в ладони и задыхаясь, он углубился на сотню шагов в ельник, где еще раньше заметил голую скалу с растущей над ней красной лианой, которую индейцы-кри называют «бакниш». Билли нарезал ножом охапку ползучих побегов и вернулся к костру, в свете которого листья лианы засверкали, как охапка темно-красных цветков. Женщина поднялась, безмолвно взирая на него, когда он разложил побеги на ящике. Повернувшись к ней, он тихо произнес:

— В память об усопшем!

Краска сошла с ее лица, но глаза сияли, как звезды. Билли устремился к ней, протягивая руки, но вдруг остановился, прислушиваясь. В следующее мгновение он повернулся и снова спросил:

— Что это было?

— Я слышала вой собак... и ветра, — ответила она.

— Похоже, у меня шумит в голове, — сказал Маквей. — Эти звуки напоминали...

Он провел рукой по лбу, глядя на лаек, которые сбились в кучу и крепко спали возле саней. Женщина не заметила, как по его телу пробежала дрожь. Весело рассмеявшись, Билли схватил топор.

— А теперь в укрытие, — объявил он. — Через час начнется снежная буря.

Поверх ящика женщина везла небольшую палатку, и Билли наклонно поставил ее у костра, на два фута заполнив ветвями пихты и ели. Свою шелковую палатку он поставил в густом ельнике. Покончив с этим, он вопросительно взглянул на женщину, а потом на ящик.

— Если есть место... мне бы хотелось, чтобы он был здесь... со мной, — проговорила она; и, пока женщина стояла, повернувшись к костру,