Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

Маленькая рука в его руке затрепетала. Пару раз женщина пыталась отдернуть пальцы, но Маквей держал крепко. Наконец она смирилась и перестала вырывать свою теплую дрожащую руку. Опустив голову, Маквей оглядел ее профиль.

Из-под капюшона выбилась длинная прядь блестящих волос. Ветер подхватил прядь и кинул к нему на плечо. Маквей тайком поднес волосы к губам, пока женщина смотрела на показавшуюся вдали тонкую черную кромку леса. У него зарделись щеки — отчасти от стыда, отчасти от бурной радости. Потом он распрямил плечи, стряхнув с себя легкую прядь.

Через три четверти часа они подошли к опушке леса. Он по-прежнему держал ее за руку, но в какой-то момент, резко подняв подбородок, с тревогой воскликнул:

— Что это было?

— Ничего, — ответила женщина. — Я ничего не слышала... Если только шум ветра в деревьях?

Она отпрянула от сержанта. Собаки завыли и сгрудились у ящика. По Пустоши пронесся низкий вой ветра.

— Снежная буря возвращается, — сказал Маквей. — Вероятно, недавно я слышал вой ветра.

ГЛАВА III

Во славу живущих

Но, сказав так, Билли продолжал упорно прислушиваться, улавливая нечто иное, не похожее на низкий вой ветра из Пустоши. Он не сомневался, что слух его не подводит. Он слышал что-то — совсем близко, почти под ногами, — но не мог понять что. Сержант взглянул на женщину, которая пристально смотрела на него.

— Теперь и я слышу, — призналась она. — Это ветер. Он меня напугал. Иногда в Пустоши он издает такие ужасные звуки. Только сейчас... я подумала... будто слышу детский плач...

Билли увидел, как она поднесла руку к горлу, на ее лице вновь отразились ужас и печаль. Он все понял. Она почти готова была поддаться страшному гнету Пустоши. Улыбнувшись, он заговорил с ней как с маленьким ребенком:

— Устала, малышка?

— Да... да... устала...

— Проголодалась небось и замерзла?

— Да.

— Тогда мы сделаем привал в лесу.

Вскоре они дошли до густого ельника, в котором можно было укрыться от снега и ветра. Под ногами у них лежал плотный ковер из коричневых игл. Свет звезд сюда не проникал, и в этой тьме Маквей принялся бодро насвистывать. Открыв рюкзак, он расстелил меховое одеяло рядом с ящиком, а другим укутал плечи женщины.

— Посиди здесь, пока я разожгу костер, — сказал он.

Насыпав горку из сухих игл над куском драгоценной бересты, Маквей развел огонь, потом в его мерцающем свете отыскал валежник и подбрасывал в костер, пока потрескивающее пламя не взметнулось до его лица. Лицо женщины было от него скрыто, и ему показалось, что она задремала, разомлев от тепла. Маквей еще с полчаса подтаскивал ветки, пока не собрал большую груду.

Когда костер прогорел, он разгреб тлеющие угли, и вскоре его попутчицу разбудил аромат кофе и жареного бекона. Она подняла голову и отбросила одеяло, укутывающее плечи. Похоже, женщина согрелась, потому что откинула капюшон. Сидя напротив, Маквей дружески улыбался ей. Ее рыжеватые волосы рассыпались по плечам, переливаясь в свете костра. Какое-то время она так и сидела с распущенными волосами, устремив взгляд на Маквея. Он с интересом наблюдал, как, разделив волосы на три сияющие пряди, она заплетает их в толстую косу.

— Ужин готов, — сообщил он. — Поешь?

Она кивнула, в первый раз улыбнувшись ему. Маквей достал из мешка хлеб, другую еду и разложил на свернутом одеяле. Потом сел напротив нее, скрестив ноги. Только теперь сержант заметил, что глаза у нее голубые, а на щеках рдеет румянец. Пока он смотрел на женщину, румянец стал еще ярче, и она вновь ему улыбнулась. Ее улыбка, опущенные глаза заставляли его сердце колотиться сильнее, и какое-то время Маквей не чувствовал вкуса еды. Он рассказал ей о своем отдаленном форпосте на мысу Фуллертон и о друге Пеллитере, погибающем от одиночества.

— Давно я не встречал такой женщины, как ты, — признался он. — Это что-то невероятное. Не представляешь, насколько я одинок! — У него задрожал голос. — Вот бы Пеллитер тебя увидел — на минутку, — добавил Маквей. — Это вернуло бы его к жизни.

Мягкое сияние в ее глазах прибавило ему смелости, и он продолжал.

— Ты, наверное, не знаешь, что это такое — долго-долго не видеть белую женщину, — говорил Маквей. — Ты же не думаешь, что я свихнулся, говорю и делаю что-то дурное? Я стараюсь сдерживаться, но мне хочется кричать от радости. Вот если бы Пеллитер увидел тебя... — Маквей вдруг извлек из кармана пачку драгоценных писем. — У него есть девушка на юге — такая, как ты, — добавил он. — Это письма от нее. Если я привезу их вовремя, они приведут его в чувство. Ему нужны не лекарства. Ему нужна женщина — чтобы смотреть на нее, слушать ее голос, дотрагиваться до ее руки.

Женщина протянула руку и взяла письма. В свете костра было заметно, что рука у нее дрожит.

— Они... женаты? — тихо спросила она.

— Нет, но собираются пожениться, — восторженно воскликнул он. — Она прекраснейшее создание на свете после...

Он умолк, а женщина закончила за него:

— После другой девушки... твоей.

— Нет, я не то хотел сказать. Ты ведь не подумаешь плохого, если я скажу? Я имел в виду — после... тебя. Ибо ты явилась из снежной бури... подобно ангелу, и, как благую весть, принесла мне новую надежду. До твоего появления я был подавлен. Если ты сейчас исчезнешь и я никогда больше тебя не увижу, я вернусь домой и буду биться до конца, но мечтая о счастье. Эх! Видишь ли, мужчина должен оказаться здесь, чтобы понять, что жизнь — это не только солнце, луна, звезды, воздух, которым мы дышим. Жизнь — это женщина, всегда женщина.

Маквей убрал письма в карман.

И тут заговорила она. Голос ее, ясный и тихий, для Билли был сладкозвучной музыкой, заглушающей треск пламени и бормотание ветра в верхушках елей.

— Мужчинам вроде тебя... нужна женщина, чтобы заботиться о них, — сказала она. — Он был таким.

— Ты говоришь о...

Маквей отыскал глазами длинный темный ящик.

— Да... он был таким.

— Я понимаю, чтó ты чувствуешь, — произнес сержант, на миг отводя от нее взгляд. — Мне пришлось многое испытать. Мать, и отец, и сестра. Мать ушла последней, а мне тогда минуло восемнадцать, почти дитя, но кажется, что это случилось вчера. Когда попадаешь сюда и месяцами не видишь солнца, год не видишь лица белого человека, то чудится, будто все это произошло совсем недавно.

— Все они... умерли? — спросила она.

— Все,