Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

хвостом. Жан положил его большую голову к себе на колени. Торо не издал больше ни звука, только поднял своего любимца на руки и прижал к груди, словно ребенка. Казан перестал скулить, и его единственный глаз преданно смотрел в лицо хозяина; пес словно ожидал какого-то знака или команды, хотя острая, мучительная боль продолжала терзать его внутренности, и Жан содрогнулся, заметив, как глаз вожака заволакивается знакомым красноватым туманом. Такой туман он не раз видел в глазах лисиц и волков, польстившихся на отравленное стрихнином мясо.

Горестный стон исторгся из груди Жана. Зарывшись лицом в густой, жесткий мех пса, он всхлипывал, как ребенок. Казан тыкался в него горячим носом, а сведенные жестокими судорогами мышцы напрягались в отчаянном усилии одолеть то, что причинило горе его хозяину. Прошло много времени, прежде чем Жан, подняв мокрое от слез лицо, понял, что Казан мертв, что последние узы любви, дружбы и кровного родства порвались и он остался совершенно один в своем пустом мире.

Сняв с нарт одеяло, Жан закутал в него Казана и отнес на сто ярдов от тропы, а потом вернулся к упряжке и, не поднимая низко опущенной головы, зашагал следом за оставшимися четырьмя собаками. Так он добрался до Годс-Хауса, а через полчаса, погрузив припасы, тронулся в обратный путь. Было уже темно, когда Жан отыскал место, где оставил Казана. Труп он положил на нарты, и хаски снова налегли на постромки, скуля и оглядываясь назад, откуда доносился до них запах смерти. В густых лесах за озером Жан остановился на ночлег и развел большой костер.

В эту ночь, как и в другие ночи своей бродяжьей жизни, Жан сидел у огня, прижав Казана к себе. С трудом сдерживая дрожь, он смотрел на других собак, которые, подозрительно скалясь, старались отодвинуться подальше. Треск огня и шум еловых вершин нарушали тишину леса, но Жан сидел неподвижно, глядя в костер, в котором ему мерещились танцующие тени. Они корчились и кривлялись, словно глумясь над его горем, и казалось — даже огонь больше не был ему другом: он злорадно вспыхивал, как будто силясь лишний раз напомнить Жану, что после смерти Казана у того не осталось ни единого близкого существа на всем белом свете... Охваченный глубокой скорбью, Жан не нашел в себе сил поддерживать огонь и вновь раздул угли, только когда совсем окоченел от холода. Под утро он провалился в беспокойный сон, но и сквозь дрему слышал тревожный шорох еловых ветвей, которые шептали ему, что Казан умер и с его смертью прервалась последняя ниточка, связывавшая Жана с Мелиссой.

Утром Торо поехал дальше. Завернутый в одеяло труп Казана по-прежнему лежал на нартах, но собаки вели себя спокойнее. К вечеру Жан надеялся добраться до своей хижины, чтобы похоронить возле нее верного товарища, но груз был тяжел, и упряжка еле тянула. Уже темнело, когда впереди показалась узкая равнина, за которой лежала река. Яркие, сверкающие звезды усыпали все небо, когда Жан поднялся наконец на гребень большого безлесного хребта. Здесь он остановился и, присев на валун, долго смотрел туда, где за тысячи и тысячи миль от него горело над горизонтом полярное сияние. Глубоко внизу, у подножия хребта, лежал темный молчаливый лес, и Жан невольно поискал глазами небольшую прогалину, где был его дом.

Впервые он подумал о своей хижине как о доме. И действительно, лес, тишина и крошечная бревенчатая избушка, прячущаяся под сенью густых елей, значили для него сейчас гораздо больше, чем несколько часов назад, когда Казан, его добрый, верный товарищ, был жив и весело бежал во главе упряжки. Теперь он умер, и Жан решил, что похоронит его рядом с хижиной. Прижимая ладони к саднящей груди, он подумал, что любил Казана по-настоящему и готов был биться за него до последнего, даже пожертвовать жизнью, как он пожертвовал бы жизнью ради собственного брата. Да, вон там, под молчаливой елью, он похоронит последнее, что оставалось у него от прошлой жизни.

При мысли об этом он почувствовал, как в душе у него растет острое желание, чтобы Мелисса каким-то образом узнала или просто почувствовала, что уже завтра у Жана Торо не останется в жизни ничего, кроме могилы их давнего верного друга, товарища по играм, пусть он и был всего лишь собакой. Горячие слезы обожгли глаза Жана, и, закрыв лицо руками, он заплакал так, как в последний раз плакал много лет назад, когда до южных равнин донеслась весть о том, что маленькая Мелли умирает.

— Мелисса! Мелисса!.. — простонал Жан, глядя на север сквозь горячий туман в глазах.

Он плакал и звал ее, всматриваясь в тысячемильное, пронизанное звездным светом пространство, словно надеясь увидеть там дорогое лицо. И в какое-то мгновение ему показалось, что из призрачной да́ли долетел до него тихий звук, такой мелодичный и нежный, что его сердце на мгновение остановилось, а сам он выпрямился во весь рост и простер руки к небесам. Жан узнал этот звук. То был голос скрипки, который донесся к нему с севера, и он понял, что Мелисса услышала его на краю бесконечности, услышала его зов и его молитву и теперь играет для него и для Казана.

Он еще прислушивался к протяжным и печальным нотам, когда его руки вдруг опустились, а глаза непроизвольно моргнули, ослепленные набравшим силу светом звезд, ибо музыка звучала все громче и громче; она приближалась, и Жан, подхватив на руки завернутый в одеяло труп Казана, побежал с ним вниз по склону. Когда он оказался в лесу, музыка стихла, но почти сразу зазвучала вновь, тише и как будто дальше, словно маня его за собой в темноту. В течение нескольких минут Жан воспринимал только эти звуки, тогда как все остальное казалось ему призрачным, не имеющим никакого отношения к реальности. И точно так же, как много лет назад на озере Бейн Джон Камминс взывал к ангелам, выйдя из хижины навстречу волшебной музыке, так и душа Жана обращалась к ним сейчас, пока, прижимая к себе мертвого Казана, спотыкаясь и проваливаясь в снег, он шел и шел вперед. Внезапно деревья перед ним расступились, и он увидел поляну, где стояла его хижина. В окнах ее горел свет!

Жан замедлил шаг, потом и вовсе остановился и бережно опустил Казана на снег. Почти целую минуту он стоял и прислушивался, а мелодия скрипки все звучала, негромкая, нежная и зовущая. В хижине кто-то был. И не призрак, а человек! Человек, чьи живые, теплые руки держали смычок, извлекая из струн небесную музыку. Или