Читать книгу - "Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд"

когда имеешь дело с невинной и чистой душой, — сказал он. — Да, я грешен, но только в том, что полюбил сам и позволил ей полюбить меня. Это все, клянусь!

— А теперь вы возвращаетесь на юг?

— Да, теперь я возвращаюсь.

Но на следующий день Торнтон никуда не уехал. И через день тоже. Точно так же, как на четвертый и на пятый. В каждый из этих дней, после обеда, Жан отправлялся в контору заместителя торгового уполномоченного, а Торнтон неизменно его сопровождал. Иногда, если Жан смотрел в сторону, в глазах Торнтона загорались голодные искорки, и он с жадностью следил за каждым жестом, каждым движением своего спутника. Раз или два, впрочем, Жан неожиданно оборачивался и подмечал признаки странного огня, но это его не беспокоило. Он знал, что́ у Торнтона на уме, жалел его и в глубине души скорбел и мучился вместе с ним. Как-то раз он чуть было не раскрыл ему собственный секрет. Каким-то образом (каким — этого он не в силах был понять) отчаяние Торнтона и его готовность пожертвовать всем ради чести придавали ему силы, и Жан не раз спрашивал себя, не может ли он точно так же помочь Торнтону, ободрить его, рассказав ему о своих намерениях и переживаниях? Снова и снова возвращался Жан к этой мысли, и на девятый день, когда, на сей раз в одиночку, он отправился к заместителю уполномоченного компании, Торнтон с ним не пошел. Когда Жан, окликнув Казана, покидал гостиницу, Торнтон сидел в темном углу их номера и даже не поднял головы.

Для Жана девятый день стал последним днем ожидания. Как в тумане, он слушал заместителя уполномоченного, который говорил ему, что работа закончена и все вопросы улажены наилучшим образом. Потом они пожали друг другу руки, и Жан покинул кабинет. Снаружи уже стемнело; на город опустилась белесоватая серая мгла, сквозь которую проглядывали первые звезды. На севере небо было светлее — где-то там, далеко, разгоралось над туманным горизонтом полярное сияние.

Направившись к реке, Жан некоторое время стоял на берегу один. На другой стороне виднелся темный, молчаливый лес, который тянулся, казалось, до края земли и дальше, а над лесом, словно свет маяка, играли и переливались красные и золотые столбы волшебного огня, которые звали Жана вернуться назад, в его мир. Потом издалека долетел чуть слышный протяжный вой — живой голос этого далекого края, от которого каждый волосок на спине Казана встал дыбом. Пес тихонько заскулил, да и сам Жан почувствовал, как участилось его дыхание, а кровь быстрее побежала по жилам. Оттуда, из-за реки, окликал Жана суровый Север, и теперь он был свободен и мог вернуться. Уже этой ночью он мог бы снова ночевать в лесу, на постели из веток, и над ним горели бы только его любимые звезды, и ночной ветерок шелестел бы в верхушках елей, нашептывая слова сочувствия и клянясь в вечной дружбе и родстве. Да, он отправится прямо сейчас! Нужно только попрощаться с Торнтоном — и в путь!

Жан сам не заметил, как пустился бегом, Казан — следом. Торо совсем выдохся, когда добрался до освещенных улиц, но не остановился, а побежал дальше, к отелю. Ворвавшись в номер, Жан увидел, что Торнтон по-прежнему сидит в углу, где он его оставил.

— Ну вот, все позади, мсье! — негромко воскликнул Жан. — Все закончилось, и я уезжаю — уезжаю прямо сегодня, сейчас!

Торнтон поднялся.

— Сейчас?.. — повторил он.

— Да, сейчас, — подтвердил Жан. — Осталось только собрать вещи. А вы? Вы что-нибудь решили?

Только засветив лампу в маленькой пустоватой комнате, где ночевал, пока жил в отеле, он заметил произошедшую с другом перемену. Торнтон смотрел на него исподлобья, кожа вокруг глаз покраснела, на неподвижном лице застыла неприятная гримаса.

— Я... я тоже уезжаю сегодня, — проговорил он.

— На юг, мсье?

— Нет. Я еду на Север. — Последнее слово Торнтон произнес твердо, с нажимом. Стоя напротив Жана, он уперся кулаками в стол, на котором горела керосиновая лампа. — Я вырвался на свободу, — продолжал он, — и больше никогда не вернусь на юг, к тому аду, который меня там ожидает. Никогда! Для всех я буду все равно что мертв, там обо мне больше не услышат. Пусть забирают все мои деньги, все мое состояние. Оно мне больше не нужно. Я еду на Север, чтобы жить там с такими, как ты, Торо: с твоими братьями, с Богом и с ней!

Жан опустился на стул, Торнтон сел напротив.

— Я возвращаюсь к ней, — повторил он. — На юге обо мне больше не услышат.

Он посмотрел на Жана и отвел глаза. Торнтон никак не мог понять, что означает пристальный взгляд Торо и нервная дрожь смуглых гибких пальцев, но единственный глаз Казана сказал ему больше, чем он был способен догадаться, и по спине его пробежал холодок. К счастью, Торнтон так никогда и не узнал, что на несколько мгновений Жана охватило неистовое желание вцепиться ему в горло — желание, которое он уже испытывал много лет назад.

— Ты этого не сделаешь, — сказал Жан негромко, но решительно.

— Сделаю, — ответил Торнтон и сглотнул. — Я уже решил. Теперь мне ничто не может помешать. Ничто, кроме смерти.

— Есть еще одна вещь, мсье, которая может вам помешать, — объявил Жан все тем же тихим голосом. — Точнее, не вещь, а... Я, Жан Торо, намерен вас остановить.

Торнтон медленно встал из-за стола, глядя на него сверху вниз. Краснота возле его глаз сделалась заметнее.

— Я остановлю вас, — повторил Жан и тоже поднялся. — Но я не смерть.

Он обогнул стол и, встав перед Торнтоном, положил ему на плечи обе руки. Теперь в его глазах светилось то теплое участие, которое заставило Торнтона полюбить этого молодого мужчину так сильно и глубоко.

— Я не дам вам этого сделать, мсье, — повторил Жан таким тоном, словно обращался к младшему брату. — Присядьте-ка, и я вам кое-что скажу. Уверен, когда вы всё узнáете, вы пожмете мне руку и скажете: «Слава богу, что подобное уже происходило и что я услышал об этом как раз вовремя, чтобы уберечь женщину, которую люблю». А теперь, садитесь, мсье, я начинаю...

ГЛАВА XXVII

История Жана

За два часа, проведенные в кабинете заместителя уполномоченного компании, Жан постарел лет на пять. Сейчас, пока Торнтон смотрел на него, он, казалось, состарился еще на столько же. В его глазах появилось прежнее, усталое и безнадежное выражение, лицо прорезали такие же напряженные