Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

декабре 1528 года он написал отцу письмо с просьбой доставить ко двору его величества ягуара, которого вырастили во дворце Кортеса в Уэшоцинко. Кортес сообщает, что погрузил зверя на корабль, отличавшийся большой надежностью, и теперь уповает на то, что он «избежит [участи] множества погибших до него». Он поясняет, что «тигра воспитывали у [него] в доме с самого юного возраста, и теперь он превратился в прекраснейшего из всех виденных им доселе зверей», и добавляет, что он «очень ручной, свободно ходит по дому и ест все, что дают со стола». Использование Кортесом страдательного залога свидетельствует о знаниях и труде коренных жителей Мезоамерики, владеющих искусством отлова и приручения животных[1174].

Iegue распространяли полученное ими воспитание на своих новых компаньонов. Вероятно, эта мысль звучит надуманно, но в наши дни заводчики собак порой отдают щенка в новую семью лишь после того, как он достигнет возраста 12 недель и они убедятся, что социализация прошла правильно. Один такой заводчик из Швейцарии сказал: «Я изливаю всю свою любовь на этих щенков, а после они изливают эту любовь на всех, с кем соприкоснутся»[1175]. Когда мы социализируем собаку, то в этом нам помогают 12 или даже более тысяч лет сосуществования человека с этими животными[1176]. Когда нужно приручить дикое животное, мы лишены такого преимущества, а значит, для этого требуется несравненно больше усилий. Из случайных замечаний европейских колонистов видно, что они поддавались удовольствию общения с такими животными. Прирученные iegue произвели впечатление даже на свирепого конкистадора Овьедо. Он с теплотой отзывался о ручных лисицах, называя их «большими плутовками и озорницами», и о bivana (кинкажу), которого приобрел на Парии (полуостров в Венесуэле) и который любил прятаться в складках его одежды[1177]. Миссионер Матиас Руис-Бланко, живший среди кумангото, с нежностью вспоминал о певчей птице, «которую [он] вырастил» и которая всегда «летела следом за ним», когда он шел навещать больного или отправлялся куда-нибудь по делам»[1178]. Иезуит Джилий восхищался кротким нравом оленя, которого встретил во время своего пребывания в общине таманако, и несколько раз восторженно отзывался о «маленьком danta» (тапире), которого ему принес кто-то из местных жителей, научив при этом, как правильно заботиться о животном. Кроме того, он высоко ценил mico (обезьянок игрунок), «которые, кажется, понимают саму вашу мысль»[1179]. Очарованные ручными животными, европейцы, сами того не подозревая, оказались вовлечены в до сих пор неизвестную им модель взаимодействия – приручение.

О том, как в дальнейшем европейцы учились по-новому взаимодействовать с животными и воспринимать их согласно мезоамериканской традиции приручения, в XVIII веке писал австрийский иезуит Мартин Добрицхоффер, который жил в общинах гуарани и абипонов. Миссионер с нежностью вспоминал о своем любимом попугае Доне Педро, который «отчетливо произносил множество слов и даже целые предложения на испанском, гуарани, гуайкуру и восхитительно пел одну испанскую песенку», а кроме того, умел «изображать сильный кашель, смех, плач и лай». Когда Добрицхоффер отправлялся в путь пешком или верхом на коне, «всегда болтливый, всегда игривый» попугай сопровождал священника, сидя у него на плече и требуя время от времени прервать путешествие, чтобы отдохнуть. Случалось, Дон Педро проявлял своенравие: однажды иезуит, устав нести попугая, передал его слуге, но птица «злобно щипнула того за ухо и перелетела обратно». В другой раз Дон Педро проявил ревность, когда Добрицхоффер «погладил маленького попугайчика иной разновидности». Правда, затем он «смягчился под действием ласки» и позволил второй птичке спать под своим крылом, а после всегда относился к ней так, будто это его «ученик или даже птенец»[1180].

На первый взгляд нет ничего примечательного в том, что европеец так сильно привязался к попугаю, принимая во внимание, насколько эти птицы были распространены в Европе во времена Добрицхоффера. Чего нельзя сказать о схожем отношении миссионера к оленю. Несмотря на то что эти животные водились в лесах Европы, они никогда не служили там компаньонами человеку. Как-то раз один абипон принес Добрицхофферу «маленького олененка всего нескольких дней отроду»: вероятнее всего, его мать убили во время охоты. Быть может, туземцы жалели служителя церкви за его одиночество и считали, что ему необходим компаньон – прирученное животное. Священник «кормил [олененка] <…> коровьим молоком» и держал его у себя дома. Когда олень вырос, то стал беспрепятственно бродить по округе и каждый день уходил пастись на луга вместе с коровами. Ночью он «по собственной воле» приходил назад к иезуиту и сообщал о своем возвращении стуком копыта в дверь. Добрицхоффер писал, что, куда бы он ни направился, пешком ли или верхом, олень идет за ним по пятам, «будто собака». Миссионер надел ему на шею колокольчик, чтобы тот своим звоном отпугивал хищных собак. Он кормил оленя мясом, хлебом, кореньями и травой и обнаружил, что «бумага служит ему лучшим угощением и что она для него слаще, чем мед». Однажды олень рассердился на священника – причиной размолвки стал тот самый колокольчик – и ускакал в окрестные леса. Добрицхоффер просил прощения и снискал его, лишь задобрив оленя бумагой. Их дружба оборвалась, когда олень погиб, играя с отбившимся от рук осликом. Иезуит был до глубины души опечален его кончиной[1181]. Миссионеры и этнографы XIX–XX веков тоже наблюдали за практиками приручения своих подопечных и точно так же оказывались втянуты в эту модель взаимодействия[1182].

Европейцам редко удавалось приручить диких животных или хотя бы добиться, чтобы они не умирали – им на помощь приходили туземцы с их опытом и навыками. Конкистадор Галеотто Чей писал по этому поводу, что «крошечные обезьянки, которые зовутся micos, очень красивы», но «они умирают, и их трудно довезти до Испании», вопреки умению туземцев «держать их у себя дома»[1183]. Французский миссионер Жан-Батист Лаба, который жил на Антильских островах – главным образом на Мартинике – с 1694 по 1706 год, подробно описал печальный итог своей некомпетентности в подобных вопросах[1184]. Он купил на Гваделупе попугая, но вместо того, чтобы разговаривать, птица «только истошно кричала, и потому как голос у нее был чрезвычайно громкий, это действовало [Лабе] на нервы, и [он] был вынужден ее убить». Миссионер быстро «раскаялся» в содеянном, узнав, что погибший попугай был «еще молод, что издаваемые им крики на языке островов называются cancaner, что он вскоре научился бы говорить и превзошел бы в этом остальных птиц». «Поскольку исправить дурной поступок не представлялось возможным», он «приготовил из попугая рагу [и обнаружил, что] мясо у него… очень вкусное, нежное и сочное»[1185]. Когда Лаба купил еще двух попугаев (с Доминики), то решил,