Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

середины XIX века»[1158]. Альвизе Кадамосто, который посетил побережье Гвинеи в XV веке, писал, что африканцы объезжают лошадей и ведут торговлю ими, но в попугаях видят только вредителей. Он писал, что к этим птицам здесь относятся с «большой неприязнью», поскольку они «уничтожают посевы проса и овощей». Кадамосто «забрал многих [попугаев] прямо из гнезд» и привез более «полутора сотен» этих птиц в Испанию, где «продал их по полдуката за штуку»[1159].

Как мы уже видели, в Америке первоначальный импульс к обмену попугаями исходил от коренных жителей Антильских островов, а не от европейцев. Впервые получив в дар попугаев 12 октября 1492 года, Колумб и дальше с охотой принимал этих птиц во время первого и последующих своих путешествий, которые он совершил за следующие десять лет. Вскоре он даже стал требовать себе этих птиц. Обследуя Эспаньолу в декабре того же года, Колумб склонил некоторых обитателей острова подняться на борт корабля, где туземцы «поняли, что адмирал хочет получить от них попугаев… индеец, который пошел с христианами, велел местным жителям… принести им попугаев и подарить их столько, сколько у них попросят», что, по имеющимся сведениям, означало не меньше 40 птиц[1160]. Попугаи также достались мореплавателю на Гваделупе, в прибрежных районах Венесуэлы и в других частях Карибского бассейна[1161].

Запрос на попугаев исходил непосредственно от королевского двора Испании. Со времен Колумба колониальные власти и другие чиновники в стремлении снискать расположения монархов старались угодить их увлечению экзотическими животными из Америки. В 1518 году представитель колониальных властей на Эспаньоле Алонсо де Суасо писал, что отправляет императору Карлу V попугаев, а с ними вместе индеек (чей «голос напоминает лай собаки, которую ударили по голове»), соколов и ястребов[1162]. В 1525 году конкистадор и хронист Гонсало Фернандес де Овьедо «преподнес в дар его величеству не менее 30 попугаев десяти или двенадцати разных видов», большинство из которых «прекрасно умело говорить»[1163]. В 1560-е годы Филиппу II доставили с острова Маргарита кракса, который развлекал посетителей своими кульбитами[1164].

Если птиц и обезьян ввозили в достатке, то ягуары и другие крупные кошки считались особо ценными придворными животными. Овьедо рассказывает, как ездил на ферму неподалеку от Толедо навестить «тигра» – а, скорее всего, ягуара – и его укротителя. Им был leonero (смотритель за львами) Карла V, который вымолил у императора разрешение дрессировать леопарда после того, как живший у них в неволе лев умер. Когда Овьедо приехал, укротитель с гордостью продемонстрировал ему смирение и податливость леопарда, позволив зверю прогуляться за пределами клетки на одной только «тонкой веревке». Воодушевленный успехом с первым ягуаром, укротитель надеялся «отправиться в Индии и привезти назад пять или шесть молодых животных», чтобы выдрессировать их в качестве охотничьих вассалов и устроить Карлу V «императорскую охоту» и этим подвигом завоевать себе большие почести. Смотритель за львами произвел на Овьедо неприятное впечатление своей напыщенностью и бредовыми идеями, поэтому тот не скрывал удовольствия, когда услышал новость, что ягуар чуть было не убил своего «учителя», а вскоре после этого умер, и, вероятно, преданный «учитель сам помог ему в этом»[1165]. Филипп II тоже проявлял интерес к этим животным. Например, в 1580-м он справлялся о местонахождении ягуара, выловленного на Юкатане и отправленного ему в сопровождении одного из монахов[1166]. Важно отметить, что животные, населявшие королевские зверинцы с 1492 года, играли точно такую же роль, как и те, кого в предыдущие столетия возили с Ближнего Востока, из Индии или из Африки. В исследовании, посвященном коллекционированию животных представителями правящей династии Португалии, Анна-Мария Джордан Гшвенд приводит доказательства, что к животным из Африки, Индии или Америки относились одинаково[1167].

Монархам требовались не только экзотические животные, которых можно было бы выставлять напоказ, но и хищные птицы, годные для соколиной охоты. Королевские указы подтверждают их интерес к соколам и орлам из Америки[1168]. Не прошло и десяти лет с появления Колумба на Эспаньоле, как король Фердинанд утвердил там должность redero mayor (главного птицелова), в чьи обязанности входило снабжать королевский дворец хищными птицами с этого острова. Что примечательно, redero нанимал помощников для ловли птиц – вполне вероятно, что ими были туземцы, искусно владевшие приемами, позволявшими поймать добычу живой. Так, королевским указом 1502 года главному птицелову Альваро Пересу де Менесесу предписывалось найти «тех, кто принес бы ему [хищных птиц], дабы он мог выбрать из них наиболее подходящих и заплатить за них должную цену», а кроме того, ему поручалось оплачивать куриц, необходимых для питания птиц. В 1513 году подобная должность была учреждена и на континенте, в Кастилья-дель-Оро[1169]. В некоторых указах обозначалось количество хищных птиц, которое необходимо было ежегодно присылать ко двору: например, указ 1512 года приказывал Диего Колумбу (Колону), сыну Колумба и четвертому вице-королю Новой Испании, направлять ко двору по шесть сапсанов в год[1170].

* * *

Если запрос европейцев на птиц и зверей из Америки формировался под действием зародившейся в позднее Средневековье моды на придворных животных, то возможность удовлетворить его была неразрывно связана с многовековыми мезоамериканскими традициями приручения. Таким образом, как только Колумб принял в дар ручных животных, захватчики оказались втянуты в свойственную коренному населению модель взаимодействия, которая изменила и их самих, и европейскую культуру в целом. Вначале чужестранцы редко самостоятельно хватали с деревьев или извлекали из гротов птиц, обезьян и ягуаров. В связи с этим Петр Мартир, известный также под именем Пьетро Мартире д’Ангьера, красноречиво писал, что «испанцы – посредственные птицеловы, нерадивые в их поимке»[1171]. Вместо этого европейцы приобретали животных у коренных американцев, которые применяли отточенные столетиями навыки и традиции для того, чтобы отлавливать живых птиц и зверей. Овьедо, к примеру, рассказывал, что в Картахене купил у колонистов ручную лисицу, а тем она досталась от карибов в обмен на несколько рыболовных крючков[1172].

Вклад коренного населения не ограничивался только трудом и сноровкой в поимке диких животных. Многие, если не все из тех животных, которых европейцы украли, купили или получили в подарок, были выращены людьми (в  основном женщинами), сведущими в искусстве приручения. Свидетельства колониальной эпохи по природе своей весьма туманно описывают такой труд и сноровку, но случайные отступления нередко обнаруживают навыки, необходимые для приручения и содержания диких животных. Итальянский конкистадор Галеотто Чей писал о неких зеленых попугаях, которые «попали в руки христиан» и «которые в скором времени заговорили на трех языках и двух индейских наречиях». Способность этих птиц к языкам указывает на труд местных жителей, овладевших искусством приручения[1173]. Другим европейцем, пролившим свет на роль приручения, был Эрнан Кортес. В