Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

они входили в храм». Он продолжал, что «при виде того, как они берут свиней руками и совершают подношение… казалось, будто церковь превратилась в Ноев ковчег». Священнослужитель вспоминал, с каким смехом и недоумением его коллеги и другие испанцы воспринимали эти странные, на их взгляд, действия[1100]. У Мотолиниа и его соплеменников вызывало беспокойство, что тлашкальтеки с таким почтением и добротой обращаются с овцами и свиньями, которым предстоит умереть. Однако для мезоамериканцев эти овцы и свиньи ничем не отличались от привычных им индеек и собак: для них это были субъекты, к которым следовало относиться с большой заботой и которые при этом могли стать пищей или подношением.

В других источниках приведены мучительные свидетельства первых откликов науа на завезенный колонизаторами скот. В августе 1539 года правители Окуитуко, Кристобаль и Каталина, подверглись преследованиям по обвинению в идолопоклонстве. Среди конфискованного у них имущества обнаружилось «четыре выполненных из перьев головных убора, кои индейцы носят на спине, когда танцуют», и «шестнадцать головок козлят, поросят и иных мелких животных, кои индейцы приносят, когда исполняют areitos (этим словом из языка таино испанские колонизаторы обозначали ритуальные танцы)»[1101]. Иными словами, кости домашнего скота применялись во время церемоний подобно тому, как ранее в постклассический период в обрядах и церемониях использовались кости убитых во время ритуалов животных. Другой интригующий след первого освоения свиней обнаруживается в пиктографической рукописи середины XVI века (возможно, копии с более раннего документа), где в одном из примечаний говорится, что мясо свиньи по вкусу похоже на человеческое[1102].

Остальные менее показательные, но при этом наводящие на размышления свидетельства говорят о том, что изначально науа относились к свиньям так же, как к индейкам и собакам. В 1568 году в Тлашкале cabildo был обеспокоен колониальной политикой вынужденного переселения, известной как congregación (конгрегация). У властей вызывало тревогу, что простым людям «придется покинуть свои дома и все то, о чем они заботятся: кактусы со съедобными плодами и те, на которых они разводят кошениль, американские вишни, сапоты, агавы, фрукты, сладкий картофель, чайот, айву и персики <…> а еще расположенные рядом с домом поля, которые они убирают и возделывают, и собак с индейками, которых они разводят – а некоторые разводят еще и свиней, – и кукурузу, зерновые закрома»[1103]. В исследовании Муньоса Камарго, посвященном политической экономии Тлашкалы, также высказывается мысль о том, что разведение свиней стало естественным продолжением традиции, связанной с собаками и индейками. Он отмечает, что «некоторые из сих крестьян разводят свиней в свинарниках… и тут же рядом они разводят птиц из этих краев (например, индеек)»[1104].

Все это означает, что коренные жители и общины Новой Испании не только интегрировали домашних животных из Старого Света в традиционные для них модели взаимодействия, но и на разных уровнях вовлечены в практики европейского животноводства. Они стали пастухами и свинопасами, управляли вьючными мулами. Они трудились на бойнях и прядильных фабриках. Они ели свинину, баранину и говядину. Немало из них обзавелось собственными стадами овец и другого домашнего скота. Невозможно однозначно ответить на вопрос, как именно местное население приняло животноводство. Европейские колонисты повсеместно принуждали коренных жителей Америки приобщаться к этой практике. Попав в рабство или под «покровительство» энкомьенды, тысячи туземных мужчин, женщин и детей не имели иного выбора, как выращивать корма для свиней, строить загоны для лошадей и коров и пасти овец[1105]. Едва сосредоточив контроль в своих руках, испанские власти силой заставили многих из них заниматься животноводством. Туземцы столкнулись с натиском пастбищных животных, которые разрушали их сельскохозяйственные угодья. Погружение местных общин в занятие животноводством неотделимо от давления, свойственного колониальному режиму. Во времена испанского правления у коренных жителей Новой Испании не было возможности полностью отстраниться от европейской модели животноводства.

Хронология, в которой тлашкальтеки овладели различными элементами животноводства, свидетельствует о том, что принятие коренным населением европейской модели животноводства неотделимо от страданий, причиняемых колониальным режимом. Как доказали Андреа Мартинес Баракс и Карлос Семпат Ассадурьян, в борьбе тлашкальтеков за собственную независимость и защиту своих общин были как победы, так и проигрыши. С одной стороны, им пошли на уступки в обмен на военную помощь в свержении мешика и непрерывное участие в многочисленных кампаниях последующих десятилетий[1106]. Кроме того, они пользовались привилегиями благодаря периодически возникавшему у королевского двора желанию обуздать фермеров-encomendero. В силу всех этих причин колонистам запретили располагать estancias (поместья) вблизи городской черты. С другой стороны, близость тлашкальтеков к Пуэбле – городу, основанному в 1531 году для того, чтобы поддержать формирование сословия крестьян европейского происхождения, которые вместо этого очень скоро составили ядро влиятельного класса encomendero, – означала, что им приходилось бороться с самой могущественной социальной группой в Новой Испании, объединенной общими интересами. Чарльз Гибсон объяснял это так: «По одну сторону был король, вице-король и недовольные индейцы. По другую – интересы скотовладельцев и королевская аудиенция»[1107].

Испанские колониальные власти с самого начала пытались привлечь коренных жителей Тлашкалы к занятию животноводством. В 1524 году Кортес, который исполнял обязанности губернатора Новой Испании и следил за ходом колонизации, писал королю, что запасы серебра, золота и драгоценных камней «иссякли» и поэтому общине придется платить дань другими способами. Частью предложенного им плана было назначить «двух или трех попечителей», которые следили бы за тем, чтобы туземцы «сажали кукурузу для его величества, а также разводили скот и строили крепость в оном городе [Тлашкале]»[1108]. Помимо той дани, что Кортес собирал для себя лично и для короны, францисканцы тоже требовали домашней птицы и помощи в уходе за скотом. В отличие от долины Мехико, где крупный рогатый скот и овцы вытаптывали и пожирали посевы, Тлашкала была свободна от ранчо колонистов, но стада, перегоняемые из расположенного близ побережья Мексиканского залива Пануко на Центральное плато, наносили угодьям ее жителей не меньший урон[1109]. С тех пор как основанная в 1533 году Пуэбла стала центром скотоводства, кочующие стада причиняли немало неприятностей[1110]. Ситуация еще сильнее ухудшилась в 1538 году, когда Карл V нарушил данное всего за три года до этого обещание «не жаловать никаких дарственных [испанцам] в оном городе и его окрестностях» и разрешил Диего де Ордасу, знаменитому конкистадору и основателю Пуэблы, построить здесь estancia. После этого вице-король Антонио де Мендоса выдал другим испанцам по меньшей мере 12 mercedes (разрешений на ведение животноводческого хозяйства), которые позволяли содержать на estancias как овец, так и крупный рогатый скот.

Хотя нет никаких причин сомневаться в искреннем интересе тлашкальтеков к освоению традиций животноводства, проявленный ими энтузиазм неотделим от бед, вызванных нашествием испанцев с их ранчо, скотом, бойнями и болезнями[1111].