Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

Бретон понимал, что для окружавших его карибов вкусить мяса ручного животного было таким же святотатством, как съесть приемное дитя. Такого же мнения придерживался Хуан де Ульоа, испанский натуралист и путешественник, который посетил Южную Америку в первой половине XVIII века. Рассказывая о времени, проведенном в западных районах бассейна Амазонки, неподалеку от Кито, он пишет:

«Хотя женщины у индейцев разводят домашнюю птицу и других животных у себя дома, они никогда не едят их и относятся к ним с такой нежностью, что даже не продают их и уж тем более не убивают их собственными руками; если вдруг странник, которому выпало провести ночь в одном из их жилищ, предложит за птицу немало денег, они отказываются расставаться с ней, и он сталкивается с необходимостью зарезать ее собственными руками. Увидев это, хозяйка вскрикивает, заливается слезами и принимается заламывать руки, будто бы то был ее единственный сын, но потом, видя, что горю не помочь, вытирает глаза и тихо берет у путешественника предложенную плату»[1089].

Этот отрывок перекликается с замечанием Бретона о том, что карибы «скорее умрут, чем станут есть» домашних животных, в том числе куриц и их яйца. «Хозяйки» из рассказа Ульоа, подобно таино, дружившему со свиньями, и карибам, принимавшим у себя Бретона, воспринимали «домашних» животных как разновидность прирученных. Несмотря на то что длительный контакт с европейцами и вызванный колониализмом крах подорвали эти обычаи, они оказались на удивление долговечными. Пауке писал, что, «хотя индейцы едят множество разной дичи, они совсем не употребляют в пищу куриц» и склонны относиться к ним как к компаньонам, которые облюбовали их дом для сна[1090].

Хотя отдельные группы коренного населения низменной части Южной Америки испытывали неприязнь к европейскому скотоводству даже после того, как привыкли к завезенным колонизаторами животным, некоторые общины в конечном счете начали осваивать элементы животноводства. На такую перемену указывает замечание Бретона о том, что «теперь» карибы, пожалуй, «уже не испытывают такого отвращения» по поводу употребления в пищу куриц и их яиц. Но не стоит поддаваться искушению и видеть в освоении туземцами европейских одомашненных животных мост к телосу животноводства, поскольку оно, скорее всего, стало следствием хитросплетений в отношениях коренного населения с европейскими колонистами. Как это ни парадоксально, многие коренные народы вступали в торговые отношения и образовывали военные альянсы с европейскими поселенцами для того, чтобы сохранить независимость. Карибы, например, вступили в стратегический союз с французами, чтобы держать испанцев на расстоянии[1091]. В начале XVII века Антонио Васкес де Эспиноза писал в своем труде «Описание Западных Индий» (Compendium and Description of the Occidental Indies) о некоторых независимых коренных общинах, которых он называл «индейцы на войне», «варвары» или «язычники» и которые снабжали европейцев домашней птицей в обмен на орудия труда. Он сообщал, к примеру, что, несмотря на «значительное поголовье цыплят и кур» в селениях в окрестностях Картахены, этого недостаточно, чтобы обеспечить провизией «огромное население сего города», и поэтому «корабли плавают в провинцию Уруаба, где живут Indios de Guerra, дабы получить там птицу» в обмен на «топоры, мачете, ножи и прочие вещи»[1092].

В отличие от полностью или частично независимых общин Южной Америки, которые противостояли распространению животноводства, коренные жители Центральной Мексики, похоже, быстро и с энтузиазмом освоили эту модель взаимодействия. Уже в 1525 году испанские власти утверждали, что туземные подданные Новой Испании едят не только куриц, но и «свинину, баранину, говядину и другие виды мяса, которые, как они видят, едят христиане»[1093]. Мы уже убедились, в том числе и на примере изданного в середине века Suma de visitas de pueblos de la Nueva España («Сообщения о визитах в деревни Новой Испании»), в котором содержится перечень подношений encomenderos, что в первые годы после испанского завоевания среди местного населения быстро распространилась практика разведения домашней птицы[1094].

Ко второй половине XVI века завезенный европейцами скот – в особенности овцы – широко распространился среди коренного населения. Получить общее представление о размахе всего этого позволяют разрешения (mercedes) на владение стадами, которые по колониальным законам были необходимы как целым общинам, так и отдельным их жителям, как коренному населению, так и переселенцам из Европы. Хотя эти записи носят, как известно, фрагментарный характер, исследования таких документов дают общую картину распространения скотоводства среди местного населения. Опираясь на эти и другие свидетельства, Крис Вейлси, Элинор Мелвилл и Мария-де-лос-Анхелес Ромеро Фрицци доказали, что представители знати и общины в Бахио, долине Оахака, Миштека Альта и Тлашкала стали первыми, кто научился разводить овец, и что овцы были одним из самых популярных видов ganado (домашнего скота)[1095]. Особенно много таких разрешений местным жителям было выдано по всей Новой Испании в 1560–1561 и 1580–1581 годах[1096]. Традиции животноводства, перенятые коренным населением Новой Испании у европейцев, сильно изменили их жизнь, но нельзя забывать, что у испанских колонистов был ощутимый перевес и по поголовью скота, и по занимаемым территориям. Только в Миштека-Альта коренное население могло соперничать с европейцами в размере принадлежащих им стад[1097]. Такой общий взгляд может создать впечатление, что распространение животноводства среди коренного населения Мезоамерики представляло собой простой и прямолинейный процесс, ставший естественным следствием существующих здесь традиций разведения домашних животных и стремления подражать могущественным колонизаторам. Однако, если присмотреться к ситуации внимательнее, можно заметить, что освоение животноводческих практик населением Новой Испании шло постепенно, неравномерно и изменчиво, отчасти повторяя траектории Южной Америки, но уже в более сжатые сроки.

Как и в Южной Америке, коренное население Новой Испании в начале старалось вписать животных, которые для европейцев составляли категорию скота, в свои модели взаимодействия. Мы уже видели, что курицы порой отождествлялись с перепелками (и считались подходящим подношением для божеств солнца и земли), но еще чаще с индейками (птицами, чей рацион состоял главным образом из кукурузы)[1098]. Упоминания в письменных источниках позволяют думать, что таким же образом относились и к другим видам европейского скота. Подобно туземцу на Эспаньоле, который сдружился с тремя свиньями и обучил их охоте, науа в первое время относились к этим животным в соответствии с традиционными для них моделями взаимодействия. Мотолиниа описывал, как в Тлашкале новообращенные христиане совершают подношения животными, и с восхищением рассказывал, как в 1530-е годы они приносили в церковь куриц на празднование Рождества[1099]. Их обращение со свиньями приводило его в гораздо большее замешательство, и он писал: «В тот год они принесли ягненка и двух живых крупных свиней <…> у всех, кто нес свиней, они были привязаны к шесту, ибо так они обычно переносят тяжести, и в таком виде