Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

пищу, и при этом переняли у них практики использования собак для охоты и охраны. В тлашкальском прейскуранте на продукты от 1545 года собаки не значатся, хотя в записях cabildo (городского совета) за 1568 год встречается упоминание о том, что простые люди занимаются разведением собак[1082]. О том, что коренная знать переняла у европейцев отношение к собакам, следует из Relación geográficas Тескоко. Автор этого труда, Хуан Баутиста де Помар (1535–1601), имел хорошие связи как среди науа, так и среди испанцев: его мать была дочерью правителя Тескоко, а отец – сыном испанского конкистадора и представительницы местной знати. Обратившись к теме «домашних животных», Помар утверждал, что до завоевания у коренных жителей этих мест «не было никаких животных ни для работы, ни для еды, за исключением собачек размером с птицу (perdigueros), коих простолюдины откармливали, дабы питаться ими»[1083]. Желая дистанцироваться от практик, казавшихся испанцам – а также все чаще и чаще представителям местной знати – варварскими, Помар способствовал появлению предания о том, что в обществе науа собаками питались простолюдины, но не правящие классы[1084].

Способ, которым коренные народы ассимилировали европейских собак и связанные с ними традиции, выявил сходства между европейской охотой и исконными для Америки моделями взаимодействия, как, впрочем, и различия между ними. Европейская охота, подобно хищничеству и приручению, строилась на обоюдном признании субъектности. Отличие же заключалось в том, что европейцы превозносили животных-вассалов в первую очередь за боевые качества, тогда как в общении с iegue выше всего ценилась эмоциональная привязанность. Кроме того, охота и хищничество изменили отношения между человеком и добычей. Кони, ястребы и собаки выступали в роли посредников, ослабляя противостояние между охотником и жертвой.

* * *

Коренные обитатели Антильских островов и Южной Америки, должно быть, смотрели на традиции европейской охоты через призму хищничества и приручения, но совсем иначе дело обстояло с другой европейской моделью взаимодействия – животноводством. Сама его суть – есть животное, которое кормишь, – вызывала отторжение у тех, кто был воспитан в традициях приручения. История о безымянном туземце и трех свиньях, которые трудились бок о бок и дорожили друг другом, подтверждала возможность полностью интегрировать животных, считавшихся у европейцев скотом, в характерные для туземцев модели взаимодействия. Этот случай исключителен и показателен одновременно. Он исключителен, потому что это единственный, насколько мне известно, раз, когда свиней-компаньонов обучили охоте на себе подобных, а показателен, потому что коренные жители Антильских островов и Южной Америки повсеместно впускали в свою жизнь в качестве iegue животных, считавшихся у европейцев скотом. Бретон включил в свой словарь понятие iegue, поясняя, что карибы «кормят животных только лишь из необходимости или ради забавы». «Если они и держат петухов, то лишь для того, чтобы те будили их по утрам, – пояснял он, – а другие птицы им нужны, чтобы щипать из них перья и украшать ими себя; они делают это [выщипывают перья], когда готовятся к охоте или рыбалке; собак они держат для того, чтобы охотиться с ними на свиней и агути, и они скорее умрут, чем съедят свою курицу или даже снесенное ею яйцо, хотя теперь, пожалуй, это уже не вызывает у них такого отвращения, как раньше»[1085]. Миссионер оставил за скобками шлейф мучительных чувств, которые вызвал у туземцев одомашненный скот и европейские модели взаимодействия. Сделав это, он ясно обозначил главный парадокс. С одной стороны, карибы с готовностью приняли куриц, хотя на своих условиях. Они обращались с этими птицами как с другими iegue и видели в них идеальных кандидатов для приручения с чудесными перьями, дружелюбным нравом и полезным для тружеников свойством будить по утрам своими криками. С другой стороны, несмотря на свой энтузиазм по отношению к курицам, карибы, среди которых жил Бретон, отвергали такую модель взаимодействия, как животноводство: его главный постулат – есть того, кого кормишь, – вызывал у них отвращение, и поэтому они готовы были скорее «умереть, чем съесть» курицу или даже ее яйцо.

Карибы были далеко не единственным примером. В разное время по всей Южной Америке отношение коренных жителей к завезенной европейцами домашней птице отличалось завидным постоянством: курица, как выяснилось, была отличным кандидатом на роль iegue. В деревнях какетио европейскую домашнюю птицу знали уже за сто лет до того, как Бретон поселился среди карибов[1086]. Спустя несколько десятилетий Жан де Лери привел более обстоятельное описание того, как тупинамба взаимодействовали с курицами:

«Среди прочего португальцы завезли сюда обыкновенных мелких куриц, которых здесь прежде не было и которых [индейцы] прозвали arignanmiri. Хотя они придают большое значение белым птицам, чьи перья красят в красный цвет, чтобы затем украшать ими себя, они редко едят куриц, какого бы цвета они ни были. Кроме того, они считают – здесь их называют arignanropia – ядовитыми. Они приходили в ужас, видя, что мы едим их вместо того, чтобы дождаться, когда из них вылупятся цыплята, и говорили нам: “Вы чересчур прожорливы: когда вы едите яйцо, вы едите курицу!” Они относятся к курицам не иначе как к диким птицам, позволяя им лежать там, где хочется. Чаще всего курицы приводят цыплят из леса или зарослей, где они их высидели, поэтому у дикарок нет таких забот, как у нас здесь, когда мы выкармливаем цыплят индеек яичным желтком»[1087].

Тупинамба ставили куриц в один ряд со столь привлекательными для них «дикими» видами птиц. Женщины окружали их заботой, перья становились частью ритуального облачения, а яйца считались эмбрионами цыплят.

В отличие от европейцев, коренные жители Южной Америки избегали контроля за размножением куриц. Словами о том, что местные жительницы «относятся к курицам не иначе как к диким птицам», Лери дает нам понять, что отношение тупинамба к «одомашненным» животным мало чем отличалось от взаимодействия с «дикими» животными, выбранными для приручения. Французский миссионер Антуан Бье, который жил на llanos (равнинах) Ориноко, точно так же писал, что «дикари сих графств не разводят и не откармливают никаких домашних животных, будь то четырехногая скотина или птица, кроме куриц, да и тех немного. <…> Они не прикладывают усилий для того, чтобы [курицы] несли яйца, но те сами откладывают их в какой-нибудь ямке в лесу, высиживают там цыплят и приводят их к дому»[1088]. То, что Лери и Бье относили на счет лени – недостаточное внимание местных жительниц к размножению куриц, – вероятнее всего, было следствием уже сформировавшихся привычек и склонностей в обращении с «неодомашненными» животными. Как мы успели убедиться, обладатели таких привычек и склонностей превыше всего ценили возможность предоставить iegue некоторую степень свободы, что противоречило европейским