Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

диких свиней (последних потом продавали европейцам). Кроме того, среди связанных с собаками понятий в словаре встречается фраза, означающая «моя собака подходит для охоты на ящериц [игуан]»[1064]. А в другой статье понятие kachirógouti anli переведено как «собака, которая хорошо берет след и чует запах»[1065]. Записав связанную с собаками лексику карибов, Бретон отразил сложную систему взаимодействия с животными-компаньонами. Некоторые фразы указывают на полную любви и доверия природу такого взаимодействия. Бретон переводит выражение couchou—couchou tiemtilanli как «собака проявляет нежность и машет хвостом»[1066]. Помимо этого, он приводит фразу «подзывать собаку свистом», которая указывает на важное значение межвидовых отношений[1067]. Другие фразы, напротив, говорят о неизбежности конфликтов с теми, кто живет рядом, даже если это любимый сородич: так, Бретон включает в словарь выражения, которые переводятся как «выставить собаку из дому» и «эта собака меня злит»[1068]. На собак охотились точно так же, как и на других iegue. В карибо-французском словаре встречается слово chien-chien (что значит «собака-собака») – именно его, по словам Бретона, местные жители «говорят, когда охотятся на собак». Автор также приводит выражение, которое означает «не охотьтесь на эту собаку»[1069]. В то же время среди этой лексики попадаются понятия, связанные с практиками искусственного разведения, поскольку некоторые из записанных Бретоном слов и фраз обозначают готовых к случке собак. Взаимодействие человека с собакой у карибов определялось не только исконными, но и привезенными из Европы традициями: практика отлова диких собак была связана с приручением, а искусственное разведение с обычаями европейской охоты и животноводства.

Взаимодействие человека и собаки на Доминике, каким его запечатлел в своих словарях Бретон, имеет поразительное сходство с тем, что оно представляло собой в общинах других коренных культур, отдаленных как территориально, так и по времени[1070]. Например, о подобных традициях в XVIII и XIX веках писали миссионеры и другие европейцы, побывавшие в коренных общинах Ориноко и Амазонки. Словарь карибов XVII века отражал полную интеграцию собак в их охотничьи традиции, а европейские путешественники указывали на важную роль, какую эти животные играли в жизни общин Гран-Чако и Ориноко. Умение мокови разводить и тренировать охотничьих псов производило большое впечатление на Пауке, который отмечал, что порой семьи держат сразу по 14 собак. Каждую из них натаскивали на определенный вид дичи: с маленькими черными бесшерстными собачками «охотились только на ящериц и других мелких зверьков, живущих в норах», а из этого следует, что аборигенный вид превратился в животных-вассалов. Пауке считал, что остальные разновидности произошли от европейских пород – английских бульдогов и водяных собак. Больше всего ему понравились «крупные собаки, которые не боятся вступать в схватку с ягуаром, особенно когда окружают [зверя] целой сворой», при этом он упоминал, что приобрел себе одного из таких псов. Он носил имя Солдат и был «так хорошо натаскан на ягуаров», что стоило ему «выдохнуть и встать в стойку», как огромные кошки стремглав бросались прочь. Хосе де Гумилья тоже писал о коренных обитателях бассейна Ориноко, которые охотились с собаками. Тарума, с которыми Рихард Шомбург познакомился в одном из селений на берегу реки Куюни, были «великолепными знатоками собак» и «прекрасно умели обучать их погоне», в результате чего исследователь даже приобрел у них пса[1071]. Он отмечал, что местные жители «питают [к собакам] такую же любовь, как и к детям», и писал, что эти животные спят в доме хозяев на специальных кроватях[1072]. Жители Южной Америки, подобно карибам на Доминике, тоже, по-видимому, приручали диких собак в соответствии с собственными традициями и разводили их по примеру европейцев. Источник XVI века сообщает, что на севере Южной Америки группы коренных жителей отлавливали диких собак, а в XIX–XX веках некоторые общины Гвианы славились умением разводить собак и обменивали щенков на нужные им товары[1073].

Европейцы отмечали, что туземцы привлекают собак к охоте, пользуясь позаимствованными у них (или разработанными на их основе) методами, но их поражала та необыкновенная привязанность, какую местные жители проявляли по отношению к своим четырехлапым компаньонам. Пауке писал, что мокови «питают сильнейшую любовь к своим псам и скорее сами останутся голодными, чем позволят собаке нуждаться [в пище]». Он писал, что ему довелось видеть, как женщина, сидя верхом на коне, кормила одной грудью младенца, а второй – щенка»[1074]. Во время той самой поездки на концерт в Буэнос-Айрес музыканты мокови пытались приручать щенков диких собак, державших в страхе северные предместья города. Хотя затея с приручением полностью провалилась, мокови считали, что эти собаки, как и все остальные животные, поддаются приручению через любовь и воспитание[1075].

В Новой Испании переплелись европейские и местные традиции обращения с собаками[1076]. Такая культурная схема соответствует обнаруженному генетиками «смешению» «мигрирующих» и «коренных популяций в древности»[1077]. Как видно из восьмой главы, после начала колонизации в отдельно взятых общинах некоторых народов ритуалы с употреблением в пищу собак сохранялись довольно долгое время. Однако коренное население не только ассимилировало европейских собак, но и переняло у колонизаторов свойственные им модели взаимодействия. Миссионер Мотолиниа описывал, как науа стали задействовать потомков привезенных испанцами собак для защиты от растущей угрозы нападения ягуаров и нашествий скота. Он, как и многие другие, отмечал, что нападения пум и ягуаров на людей участились, «чего никогда не случалось здесь до прихода испанцев». Одни связывали это с падением численности населения, ведь «когда земли были густо заселены, тигры не осмеливались покидать горных склонов и спускаться вниз». Другие считали, что «с позволения Божьего» туземцев настигла кара за нежелание приобщиться к вере. На самом же деле причиной увеличившегося числа нападений не только здесь, но и по всей Северной и Южной Америке, вероятнее всего, стали испанские стада[1078]. Мотолиниа сообщал, что в Аматлане «у тлатоани… было две таких собаки из Испании, и одна из них настолько хороша, что он убил с ней 120 львов и тигров». Миссионер писал, что собственными глазами видел «многие из шкур»[1079]. В некоторых из Relaciónes geográficas упоминается, что коренные общины стали разводить «кастильских собак», как правило, в дополнение к местным видам «из этих земель». Респондент из Тепешпы отмечал, что проживающие там науа «разводят в больших количествах тех собак, которые прибыли сюда из Испании, и некоторых из здешних земель, хотя [последних] меньше»[1080]. В Туштле-и-Коташтле (Веракрус) жители использовали «кастильских собак для охраны milpas [полей]»; в Куакуаутцинтлане таких собак кормили человеческими экскрементами[1081].

В первые годы колониального правления некоторые представители коренной знати придерживались мнения европейцев о необходимости исключить употребление собак в